Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Я собираюсь вернуться к волосам С., поскольку они уже на странице. Пока они не начали лезть, лет в девятнадцать, горстями, у него были очень курчавые черные волосы. Словцо на грани приличий, но не слишком; думается мне, я бы в любом случае его использовал. Смотрелись такие волосы чрезвычайно хватательно, и их таки хватали; малыши в семье всегда автоматически тянулись к ним, даже раньше, чем к носу, также, бог свидетель, Выдающемуся. Но обо всем по порядку. Очень волосатый человек, юноша, отрок. Другие дети в семье, не исключительно, но преимущественно мальчики, многие препубертатные мальчики, которых у нас, кажется, всегда хватало в доме, бывали очарованы его запястьями и руками. Мой брат Уолт, лет в одиннадцать, имел привычку рассматривать запястья Сеймура и уговаривать его снять свитер. «Сними свитер, эй, Сеймур. Ну же, эй. Здесь тепло». С. сверкал ему улыбкой, сиял улыбкой. Он любил, когда детвора так дурачилась. Я тоже, но только моментами. Он же – неизменно. Кроме того, он расцветал, наливался силой от всех бестактных или необдуманных замечаний, адресованных ему младшими родственниками. Скажу даже, в 1959-м, когда до меня доходят весьма жгучие новости о проделках моих младших брата и сестры, я думаю о тех объемах радости, что они доставили С. Помню, как Фрэнни, года в четыре, сидела у него на коленях и говорила, глядя ему в лицо с безмерным восхищением: «Сеймур, у тебя такие зубы красивые и желтые». Он буквально приковылял ко мне спросить, слышал ли я, что она сказала.

Одно замечание в прошлом абзаце стопорит меня. Почему мне нравилось, если дети дурачились только моментами? Несомненно, потому, что иногда в этом была немалая доля злости, направленная на меня. Не то чтобы я сам, по всей вероятности, не вызывал ее. Мне интересно, что знает читатель о больших семьях? Что еще важнее, сколько он сможет выслушать на эту тему от меня? Я должен сказать как минимум следующее: если вы старший брат в большой семье (в особенности когда, как с Сеймуром и Фрэнни, разница в возрасте составляет порядка восемнадцати лет) и берете на себя или просто не вполне сознательно принимаете роль местного наставника или ментора, почти невозможно не сделаться и контролером. Но даже контролеры бывают различных форм, размеров и цветов. Например, когда Сеймур говорил одному из близнецов или Зуи, или Фрэнни, или даже мадмуазель Буке (которая была всего двумя годами младше меня и часто совершенной леди), чтобы они снимали галоши при входе в квартиру, все до последнего понимали, что он, главным образом, хочет сказать, что иначе на полу будут следы, и Бесси придется браться за швабру. Когда же я говорил им снимать галоши, они понимали, что я, главным образом, хочу сказать, что те, кто этого не делают, жлобы. Это должно было иметь немалое значение, то, как они донимали или задирали каждого из нас по одному.

Подслушанное со стоном признание, неизбежно звучащее подозрительно Честно и Заискивающе. Что я могу с этим поделать? Не бросать же мне всю работу каждый раз, как в моем голосе возникают нотки Честного Джона? Могу я рассчитывать, что читатель поймет, что я не стал бы принижать себя – отметьте в связи с этим мои жалкие лидерские качества, – не будь я уверен, что в доме ко мне относятся более чем прохладно? Поможет ли повторить вам мой возраст?

Я пишу эти строки будучи седым сорокалетним рохлей с приличным брюшком и, надеюсь, соизмеримо приличными шансами не бросить на пол свои серебряные щипчики оттого, что в этом году меня не примут в баскетбольную команду, или оттого, что недостаточно бойко отдаю честь, чтобы меня отправили в военное училище. К тому же едва ли найдется такое письменное признание, которое бы не пованивало гордостью писателя за отказ от своей гордости.

Во что каждый раз нужно вслушиваться у публичных исповедников, так это в то, в чем он не исповедуется. В определенный период жизни (обычно, как ни прискорбно, в успешный период) человек может внезапно почувствовать, что Ему По Плечу признаться, что он жульничал на выпускных экзаменах в колледже, он даже может обнародовать, что между двадцатью двумя и четырьмя годами был импотентом, но такие галантные признания не гарантируют, что мы узнаем, как однажды он разгневался на своего хомячка и наступил ему на голову. Сожалею, что приходится распространяться об этом, но мне кажется, что у меня есть законные основания для беспокойства. Я здесь пишу о единственном человеке из всех, кого знал, который, в моем понимании, был по-настоящему крупной фигурой и единственным человеком сколько-нибудь значительного размаха, который ни на секунду не вызывал у меня подозрения, что он хранит тайком целый ящик гадких скучных страстишек.