Я нахожу ужасной, даже гнусной, одну только мысль, что я мог бы иной раз оставить его с носом по части популярности на этих страницах. Вы меня, может быть, извините, но не все читатели – умелые читатели. (Когда-то я спросил двадцатиоднолетнего Сеймура, без малого штатного профессора английского языка, преподававшего уже два года, не угнетало ли его что-нибудь в преподавании. Он сказал, что не думает, чтобы что-то его в этом угнетало, но было кое-что, как он думал, пугавшее его: читать карандашные заметки на книжных полях в библиотеке колледжа.) Я закончу мысль. Не все читатели, повторюсь, умелые читатели, а мне говорили – критики скажут нам всё, и прежде всего плохое, – что, как писатель, я обладаю множеством поверхностных достоинств. Я всем сердцем боюсь, что есть такой тип читателя, который может счесть в некотором смысле выигрышным для меня то, что я дожил до сорока; иными словами, что я, в отличие от Другого Человека на этих страницах, не оказался настолько «эгоистом», чтобы покончить с собой, бросив Свою Любящую Семью на произвол судьбы. (Я сказал, что закончу мысль, но в итоге не справляюсь. Не потому, что я негодный железный человек, но потому, что закончить ее правильно значило бы коснуться – господи боже, коснуться – подробностей его самоубийства, а я не ожидаю, что буду способен на это с моими темпами в течение ближайших лет.)
Все же, скажу вам перед тем, как лечь в постель, еще одну вещь, которая кажется мне имеющей непосредственное отношение к делу. И буду признателен, если все приложат максимум усилий, чтобы не усмотреть в этом категорически запоздалой мысли вдогонку. А именно, могу дать вам одно совершенно наглядное объяснение того, почему мое сорокалетие на момент написания этих строк является чудовищным положительно-отрицательным фактором. Сеймура не стало в тридцать один. Даже чтобы довести его до этого чрезвычайно нестарческого возраста, мне понадобится много, много месяцев, если не лет, при моем оснащении. На данный момент вы видите его почти исключительно ребенком и юношей (только, упаси боже, не мальчонкой). Пока я с ним в деле на этих страницах, я тоже буду ребенком и юношей. Но всегда при этом буду сознавать, как, надеюсь, и читатель, пусть и не столь пристрастно, что это представление ведет несколько брюхастый и чуть ли не пожилой человек. На мой взгляд, эта мысль не более меланхолична, хотя и не менее, чем большинство обстоятельств жизни и смерти. У вас на этот счет есть только мое слово, но должен вам сказать, что знаю, настолько хорошо, насколько знаю что-либо вообще, что, если бы мы с Сеймуром поменялись местами, и это он сидел бы здесь сейчас, он был бы так ошеломлен – да что там, поражен – своим огромным стажем рассказчика и официального авторитета, что забросил бы это начинание. Я, разумеется, больше ни слова не скажу об этом, но рад, что оно всплыло. Это истина. Пожалуйста, не довольствуйтесь тем, чтобы просто увидеть ее; прочувствуйте ее.
В итоге спать я не пошел. Кто-то здесь зарезал сон. И правильно сделал.
Резкий неприятный голос (не то что голоса моих читателей): Ты говорил, что расскажешь нам, как Выглядел твой брат. Нам не нужен весь этот чертов анализ и тягомотина.
Но это нужно мне. Вся эта тягомотина до последнего кусочка. Я, несомненно, мог бы меньше прибегать к анализу, но мне нужна вся эта тягомотина. Если и есть у меня молитва о том, чтобы сохранять в этом прямодушие, то держится она на тягомотине.
Думаю, что могу описать его лицо, внешность, манеры – его творчество – почти в любое время его жизни (за вычетом заморских лет) и добиться приличного сходства. Пожалуйста, без эвфемизмов. Идеального образа. (Когда и где, если я стану это продолжать, нужно сказать читателю, какого рода воспоминания, способности к запоминанию, отличают некоторых у нас в семье? Сеймура, Зуи, меня самого.
