По счастливой случайности у меня в настоящий момент есть под рукой экземпляр этого самого рассказа, со вкусом приколотый к лацкану моего халата. Цитирую: «Его глаза, светло-карие и совсем не большие, слегка косили – левый больше правого. Но не настолько, чтобы поражать диспропорцией или обязательно привлекать внимание с первого взгляда. Они косили лишь настолько, чтобы это стоило отметить, да и то лишь в том случае, если бы кто-то хорошенько задумался об этом и решил, что глаза у него недостаточно ровные, глубокие, карие или широко расставленные». (Пожалуй, нам стоит сделать секундную паузу, чтобы перевести дыхание.) Дело в том (истинная правда, никаких ха-ха), что это вовсе не глаза Сеймура. Его глаза были темными, очень большими, вполне нормально расставленными и, если уж так, совершенно не косили. Однако как минимум два члена моего семейства отметили и заметили, что этим описанием я пытался ухватить его глаза, и даже считали, что вышло у меня не так уж плохо, в своеобразном смысле. На самом же деле его глаза были словно подернуты тончайшей пелеринкой в духе вот-я-тут, вот-я-там, да только не было у него никакой пелеринки – и вот тут я оказываюсь в тупике. Еще один писатель, такой же забавник – Шопенгауэр – пытается где-то в своих потешных трудах дать описание подобной пары глаз, и получается у него, рад заметить, во всех отношениях аналогичный фарш.
Ну ладно. Теперь нос. Я говорю себе, что больно будет всего минутку.
Если между 1919-м и 1948-м вы входили в многолюдную комнату, где присутствовали Сеймур и я, существовал, вероятно, один единственный способ, зато безотказный, установить, что мы с ним братья. Я про носы и подбородки. Подбородки я, разумеется, могу списать в два счета, сказав, что у нас их почти не было. Носы, однако, у нас еще как были, причем поразительно похожие: два здоровых, мясистых, скульптурно свисавших прибора, отличавшихся от всех остальных носов в семье, за исключением, известное дело, дорогого прадедушки Зозо, чей собственный нос, выдававшийся из раннего дагеротипа, наводил на меня нешуточный шорох в детстве. (Подумать только, что Сеймур, никогда не отпускавший, скажем так, анатомических шуток, однажды немало меня удивил, высказавшись о том, что наши носы – его, мой, прадедушки Зозо – ставят, возможно, ту же постельную дилемму, что иные бороды: класть их на одеяло или под?) Есть, однако, риск показаться слишком легкомысленным в этом отношении. Я хотел бы внести предельную ясность – вплоть до грубости, если понадобится, – что это вовсе не были романтические протуберанцы Сирано. (Речь идет, думается мне, об опасном, по всем понятиям, предмете в этом новом дивном психоаналитическом мире, где почти всем известно, как само собой разумеющееся, что было раньше: нос Сирано или его остроты, и откуда исходит общераспространенный международный клинический молчок относительно всех длинноносых, бесспорно, косноязычных парней.) Думаю, единственное различие, достойное упоминания, относительно ширины, длины и очертаний двух наших носов состояло в том, что спинка носа Сеймура была отмечена, должен заметить, самым явным скосом вправо, крайней кособокостью. Сеймур всегда подозревал, что рядом с его носом мой выглядел патрицианским. «Скос» был получен, когда кто-то у нас в семье весьма самозабвенно отрабатывал замахи бейсбольной битой в коридоре наших старых апартаментов на Риверсайд-драйв. После того инцидента нос ему так и не выправили.
Ура. Нос кончился. Я иду спать.
* * *
