Никак не осмелюсь перечитать написанное до этих пор; старый профессиональный страх превратиться с полуночным ударом в пользованную ленту пишущей машинки «Ройял» очень разыгрался этим вечером. Впрочем, я вполне сознаю, что не живописал портрет Арабского Шейха. И это, даст бог, верно и правильно. В то же время никто не должен делать вывода из-за моей проклятой некомпетентности и горячности, что С. был по обычной занудной терминологии Привлекательным Уродцем. (Это очень сомнительный ярлык в любом случае, чаще всего используемый в определенных женских кругах, реальных или воображаемых, для оправданиях их, пожалуй, слишком нетипичного влечения к зрелищно сладкостенающим демонам или, чуть менее категорично, неотесанным бардам.) Даже если мне придется вдолбить это в читательские головы – что я и так уже сделал, я в курсе, – я должен донести до вас мысль, что мы были, пусть и в несколько разной степени, однозначно «неказистыми» детьми. Боже правый, мы были неказистыми. И все же, думается мне, я могу сказать, что наша внешность с возрастом «значительно улучшилась», и, когда наши лица «вытянулись», должен вас уверить и заверить, что мальчиками, отроками, юношами мы, несомненно, с первого взгляда вызывали явное замешательство у множества по-настоящему вдумчивых людей. Я имею в виду, разумеется, взрослых, а не других детей. Большинство детей не так-то просто ввести в замешательство – во всяком случае, не таким способом. Хотя, с другой стороны, большинство детей не отличаются добрым сердцем. Часто на детских вечеринках чья-нибудь весьма нарочито непредвзятая мать предлагала сыграть в Бутылочку или Почтамт, и я могу открыто засвидетельствовать, что в течение всего своего детства двое старших мальчиков Глассов оставались заслуженными получателями бессчетных сумок неотправленных писем (формулировка алогичная, но, думается мне, удачная), если только, разумеется, почтальоном не была девочка, которую все звали Шарлотка-Пилотка, но она в любом случае была малость того.
Нас это задевало? Причиняло боль? Теперь хорошенько подумай, писатель. Мой очень медленный и взвешенный ответ: Почти ни разу. В моем случае по трем причинам, которые легко приходят мне на ум. Во-первых, не считая одного-двух шатких промежутков, я все детство жил в убеждении – в значительной мере благодаря заверениям Сеймура, но отнюдь не исключительно, – что я был вопиюще обаятельным, способным малым, и, если кто-либо считал иначе, я списывал это на особенности чужого вкуса, явные и вместе с тем на удивление несущественные. Во-вторых (если вы такое вынесете, в чем я очень сомневаюсь), мне еще не было пяти, а я уже испытывал твердую радужную уверенность в том, что стану превосходным писателем, когда вырасту.
И в-третьих, с очень немногими отклонениями, ни одно из которых не задевало меня за живое, я всегда втайне радовался и гордился любому физическому сходству с Сеймуром. С самим же Сеймуром ситуация, как обычно, обстояла иначе. Его попеременно то очень волновали, то совсем не волновали причуды своей внешности. Когда же они его волновали, это волнение касалось комфорта других людей, и я обнаруживаю, что мысли мои в настоящий момент склоняются, главным образом, к нашей сестре Буке. Сеймур был от нее без ума. Что не слишком показательно, поскольку он был без ума от всех у нас в семье и от большинства людей за ее пределами.
Но, как и всех юных девушек, известных мне, Буку не миновала стадия – восхитительно краткая в ее случае, должен сказать, – когда она как минимум дважды в день «дохла» от перлов и faux pas[41] разных взрослых. На пике этого периода достаточно было ее любимой учительнице истории войти в класс после ланча с пятнышком charlotte russe[42] на щеке, чтобы Бука зачахла и сдохла у себя за партой. Впрочем, нередко она приходила домой, сдохнув от чего-то не столь тривиального, и такие случаи беспокоили и тревожили Сеймура. В частности, он беспокоился за нее из-за взрослых, которые подходили к нам (к нему и ко мне) на вечеринках и т. п., чтобы сказать, какие мы сегодня симпатяги. Если и не именно это, то нечто подобное случалось нередко, и Бука, казалось, всегда находилась где-то поблизости, ожидая возможности тут же сдохнуть.
