Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Возможно, я не придаю того значения, какое следовало бы, возможности потерять берега с этим описанием его лица, физического лица. Я с готовностью признаю, что моим методам недостает полного совершенства. Возможно, я переусердствовал с этой задачей. С одной стороны, я вижу, что обсудил почти каждую черту его лица, но все еще не коснулся его жизни. Одна эта мысль – не ожидал ее – ужасно меня угнетает. И все же, хоть я и чувствую это, хоть я и поддаюсь этому чувству, определенная убежденность, бывшая у меня с самого начала, никуда не делась – простая и ясная. «Убежденность» – совсем неподходящее слово. Скорее, приз лучшему козлу отпущения или свидетельство долготерпения. Я чувствую, что обладаю знанием, своего рода редакторским чутьем, полученным после всех безуспешных попыток за прошедшие одиннадцать лет дать описание Сеймура на бумаге, и это знание говорит мне, что его не ухватишь недосказанностью. Совсем даже наоборот. Я написал и театрально сжег как минимум дюжину рассказов и скетчей о нем после 1948 года – среди них, и я говорю то, чего не стоило бы, есть весьма отрывистые и удобочитаемые. Но это был не Сеймур. Нагороди недосказанность про Сеймура, и она обернется, сделается ложью. Художественной ложью, может быть, и даже иногда ложью восхитительной, но ложью.

Чувствую, мне не стоит ложиться еще час-другой. Вертухай! Смотри, что этот там сидит, не спит.

В нем было так много совсем не страхолюдного. Его руки, к примеру, были очень изящными. Не решаюсь сказать прекрасными, чтобы не скатываться к совершенно богомерзкому выражению «прекрасные руки». Ладони были широкими, мышцы между большим и указательным пальцами неожиданно развитыми, «крепкими» (кавычки необязательны – расслабься уже, ради бога), однако сами пальцы были тоньше и длиннее, чем даже у Бесси; средние пальцы имели такой вид, словно их следовало измерять портновской линейкой.

Я обдумываю этот последний абзац. Точнее сказать, объем личного восхищения, выразившегося в нем. До какой степени, хотел бы я знать, может человек восхищаться руками своего брата в наше время без того, чтобы вскинулись чьи-нибудь брови? В ранней юности, Папа Вильям, моя гетеросексуальность (не считая нескольких, скажем так, не всегда добровольных периодов затишья) часто служила предметом досужих сплетен в ряде моих старых школьных кружков. Однако в настоящий момент мне вспоминается, пожалуй, слегка чересчур отчетливо, что Софья Толстая в одной из своих, не сомневаюсь, весьма небеспричинных семейных ссор обвиняла отца своих тринадцати детей, пожилого мужа, доставлявшего ей неудобство каждую ночь их супружеской жизни, в гомосексуальных наклонностях. На мой взгляд, Софья Толстая была в общем и целом на редкость недалекой женщиной – и, кроме того, атомы, определяющие мою конституцию, склоняют меня к мнению, что дым не так часто указывает на огонь, как на клубничное желе, – но я определенно считаю, что любого прозаика разряда все-или-ничего или даже стремящегося к таковому отличает огромная доля андрогинности. На мой взгляд, если он подтрунивает над писателями, носящими невидимые юбки, то делает это на свой страх и риск. Больше об этом ни слова. Такого рода доверительностью можно легко и сочно Злоупотребить. Поражаюсь, что есть хоть какой-то предел нашей трусости в печати.

Голос Сеймура, его удивительный голосовой аппарат, обсуждать прямо здесь я не готов. Для начала у меня нет достаточно места для размаха. На данный момент я только скажу своим нерасполагающим Детективным Голосом, что его голос был наилучшим всецело несовершенным музыкальным инструментом, который мне доводилось слушать часами. Впрочем, повторюсь, что хотел бы отложить подробное описание.