Вариантов было великое множество. Могу лишь добавить для пояснения, что подобные переживания могут оказывать глубоко травмирующее воздействие, если вы, скажем, стоите возле одной из горшечных пальм в холле «Билтмора», в коктейльный час пик, летним днем, и видите, как ваш сеньор вприпрыжку поднимается по общей лестнице, довольный как слон, что видит вас, но не до конца задраенный, засупоненный.
Я бы хотел слегка продолжить эти лестничные скачки, а точнее, продолжить вслепую, – и к черту опасения, куда это может меня завести. Сеймур скакал по всем лестницам. Носился по ним. Я редко видел, чтобы он одолевал лестничный пролет как-то иначе. Что переносит меня – вполне уместно, должен заключить – к теме задора, напора и живости. Не представляю, кто в наши дни (с трудом представляю в наши дни) – исключая разве что нетипично неуверенных в себе портовых грузчиков, нескольких генералов армии и флота в отставке и великое множество мальчишек, которых волнуют размеры их бицепсов – придает большое значение популярным в прошлом наветам о Нежизнестойкости поэтов. Тем не менее я готов предположить (особенно в свете того, что так много военных и убежденных поборников активного отдыха причисляют меня к своим любимым сказителям), что требуется весьма существенный уровень физической выносливости, а не только нервной энергии или несгибаемого эго, чтобы продраться до беловика первоклассного стихотворения. Да только слишком часто, как ни грустно, хороший поэт чертовски плохо заботится о своем теле, но я придерживаюсь мнения, что обычно ему достается изначально самый высоконадежный экземпляр. Мой брат был одним из самых неутомимых людей, каких мне доводилось знать. (Я вдруг вспомнил о времени. Еще не полночь, и я балуюсь идеей соскользнуть на пол и продолжить писать, лежа на спине.) Меня сейчас осенило, что я никогда не видел, чтобы Сеймур зевал. Должно быть, он когда-нибудь зевал, но я этого не видел. И соображения этикета здесь точно ни при чем; у нас дома зевки вовсе не были вне закона. Я, например, зевал регулярно – и это при том, что спал я больше, чем он. Впрочем, стоит отметить, что мы оба спали меньше среднего, даже в раннем детстве. Особенно в основной период наших лет на радио – тех лет, когда каждый из нас имел при себе как минимум по три библиотечных билета в брючных карманах, словно захватанных старых паспорта – редко в какие ночи, школьные ночи, свет у нас в спальне гас раньше двух-трех часов, не считая обязательных микро-интервалов после Стука-в-дверь Первого Сержанта Бесси, совершавшего еженощный обход. Когда Сеймур чем-то загорался, погружался во что-то, он мог не ложиться в постель и нередко не ложился лет с двенадцати по две и три ночи кряду, и ни его внешний вид, ни голос этого не выдавал. Большая нехватка сна сказывалась, очевидно, только на его кровообращении; руки и ноги у него холодели. Обычно на третью ночь без сна он как минимум раз поднимал голову от своих занятий и спрашивал меня, не чувствую ли я ужасного сквозняка? (Никто у нас в семье, ни даже Сеймур, не чувствовал обычных сквозняков. Только ужасных.) Или он вставал со стула или с пола – на чем он там читал, писал или размышлял – и шел проверить, не оставил ли кто открытым окошко в ванной. Помимо меня только одна Бесси у нас в апартаментах могла понять, когда Сеймур пренебрегал сном. Она судила по тому, сколько носков он носил. В годы, когда он перешел с шортов на длинные брюки, Бесси вечно поднимала отвороты его брюк, чтобы проверить, не надел ли он две пары носков от сквозняков.
Сегодня я сам себе Песочный человек. Доброй ночи! Доброй ночи всем вам, отвратительно необщительные люди!
* * *Многие, многие люди моих лет и моей группы доходов, пишущие о своих мертвых братьях в очаровательной полудневниковой манере, никогда не потрудятся указать даты или сообщить, где они есть. Никакого чувства солидарности. Я поклялся, что со мной такого не случится. Сегодня четверг, и я снова в своем кошмарном кресле.
