Я догадался об этом еще по его фамилии, и первый же взгляд на него подтвердил эту догадку. Мистер Мгени спросил, откуда я родом, и объяснил, что сам он из кенийского Малинди. Он уехал оттуда столько лет назад, что уже почти ничего о нем не помнил. Нет, не так: он просто не был уверен, что там до сих пор все выглядит таким, каким ему помнится. Был я когда-нибудь в Малинди? Сейчас город, наверное, очень изменился, если судить по рекламе всех этих пакетных туров, которая отовсюду лезет в глаза. Трудно представить, чтобы в тот прежний, известный ему Малинди валом валили туристы. Видел я эти проспекты? Небось все построено на грязные бандитские деньги — отмывают доходы, или как это у них называется. Отели в этих проспектах прямо-таки сказочной красоты. Ясное дело, туристы туда и не поехали бы, если б не могли там жить во дворцах, как привыкли здесь у себя. Ну что, показать комнату? Имей в виду, это жилье холостяцкое: отделано кое-как, и мебель дешевая, в самый раз для голодранца вроде тебя. Плата за неделю вперед и рукопожатие — больше ему ничего не требуется. Конечно, комната моя, если она меня устраивает. Маловата, зато пустая — заходи да живи.
Вернувшись из Камберуэлла, я сказал тете Аше, что покину их завтра утром. Возможно, мое заявление прозвучало неучтиво и оскорбительно, но задумано оно было как маленькая демонстрация независимости. Все мое имущество по-прежнему легко умещалось в дешевый картонный чемодан, с которым я сюда приехал. Встав пораньше, я умылся, оделся и сел на кровать ждать, когда проснутся остальные. Я обвел взглядом комнату, где прожил два года, и содрогнулся. Было солнечное воскресное утро, и никто не спешил подниматься с постели, потому что вчера вечером, когда я делал вид, что собираю вещи у себя наверху, все они допоздна смотрели мюзикл «Аладдин», игнорируя меня и отказываясь превращать мой бесславный уход в торжественные проводы. Но покидать дом в этой брюзгливой тишине вдруг показалось мне грустным. Услышав, что все наконец встали, я спустился вниз попрощаться. Расцеловал Кэди в обе щеки и дождался, пока она поцелует меня в ответ. Обменялся рукопожатием с Эдди: ему было уже десять, и к поцелуям он относился прохладно. Потом я поблагодарил тетю Ашу и поцеловал ей руку. Она игриво шлепнула меня по плечу и сказала, что она не бабушка, чтобы ей целовали руку взрослые мужчины. Затем внезапно потянулась ко мне и обняла. «Береги себя и не пропадай», — шепнула она. Не знаю, что имелось в виду.
Чтобы попрощаться с дядей Амиром, мне пришлось зайти к нему в кабинет. Когда я открыл рот, дядя поднял руку, призывая меня к молчанию. В этом высокомерном жесте читалось нежелание слышать, как я молю о прощении. Дядино лицо было мрачным, но уже потеряло способность угрожать и устрашать, которой оно обладало, когда я жил здесь. Мы пожали друг другу руки, а потом дядя Амир переложил из левой руки в правую несколько банкнот и протянул их мне на ладони, предлагая взять. Я оторопел от этой снисходительности, затем покачал головой и пробормотал что-то вежливое. «Не дури», — сказал дядя Амир и сунул деньги в мой нагрудный карман.
Идя на автобусную остановку с чемоданом и рюкзаком за плечами, я чувствовал себя как герой в конце романа на пути к приключениям и успеху. На самом деле мой путь лежал на Гвинеа-лейн и впереди меня ждали скорее борьба и муки, и, когда я подумал об этом, мои глаза невольно защипало от огорчения и жалости к себе. Как я очутился в одиночестве там, где вовсе не хотел очутиться?
