Чтобы не терять накала, мои страдания нуждались во внешней поддержке, а поскольку Фредерика не желала ее предоставлять, они бледнели и угасали, но я знал, что это что-то реальное и правдивое, а не воображаемое или неправильно понятое, — истинное, как та боль, которая терзала меня во время приступов одиночества и тоски по дому. Казалось бы, тоска по дому — это удел неразумных подростков, но иногда она накатывала на меня с такой непреодолимой и парализующей силой, что я запирался у себя в комнате и плакал часами. Наверное, это тоже звучит нелепо, но моя тоска была бесспорной и настоящей. Я горевал с отчаянием трагического героя, но это тоже оставалось только перетерпеть, и рано или поздно я отпирал дверь и возвращался к своим обычным занятиям. Мне приходилось выучивать столько нового с такой скоростью и при этом еще так много работать, что я перестал как следует понимать, что именно я знаю.
Мои успехи в колледже были вдохновляющими, но я подозревал, что мне завышают оценки с целью меня подбодрить. Я учился в основном с теми, кто, как и я, однажды уже потерпел неудачу и решил попробовать снова; это не значило, что среди нас не было толковых и способных, но наши учителя, возможно, опасались, что нам не хватает уверенности в своих силах. Когда на меня нападали сомнения или задание оказывалось очень уж сложным, я напоминал себе о перспективах, которые передо мной открываются. Я поступлю в университет и буду вести жизнь разума вместе с теми, кто ценит его благородные искания превыше всего.
Год в Доме ОАЕ пролетел стремительно. Я много работал, привыкал к независимости, изучал то, что мне нравилось, и перенес безответную любовь.
Дорогая мама!
Ты отправила меня в эту даль во имя любви. Ты сказала, что хочешь моего счастья, но на самом деле разрешила дяде увезти меня, чтобы сама могла жить спокойно. Иногда я впадаю в ужас от мысли, что никогда больше тебя не увижу и что именно этого ты и хотела, но потом ужас проходит, и я возвращаюсь к своим трудам, потому что у меня нет другого выбора. Иногда я слышу в темноте твой голос. Я знаю, что это ты, голос у тебя немного охрипший, точно со сна, но я знаю, что это ты.
На второй год жильцы в Доме ОАЕ поменялись. Алекс вернулся в Нигерию, чтобы там жениться, и его место занял другой нигериец по имени Амос. Вздорный и агрессивный, он чистым нахрапом задавил весь дом и отравил его атмосферу, подогнав течение нашей жизни под удобные ему мерки. Когда мы с Питером смеялись или просто выглядели веселыми и довольными, он сидел с мрачным видом, а потом набрасывался на нас с саркастическими замечаниями и издевательскими шуточками. Это был плотный и коренастый парень, пышущий энергией, и у него, наверное, хватило бы сил одолеть любого из нас. Казалось, он умеет только спорить и препираться, причем так, будто от этого зависит его личное благополучие. Даже мистер Мгени спасовал перед его натиском и теперь заглядывал к нам лишь тогда, когда знал, что Амоса нет дома. Стоило Амосу вернуться, как телевизор начинал орать, потому что он любил слушать новости; весь холодильник был забит его пакетами и кастрюлями. Музыку он не одобрял и требовал приглушить, алкоголь внушал ему отвращение, и он корчил гримасу, если кто-нибудь открывал при нем банку пива. В церковь он ходил регулярно и был ярым антиисламистом. Когда в новостях попадалось что-нибудь имеющее отношение к исламу, и я оказывался рядом, он нападал на меня так, словно я единственный мусульманин во всем Лондоне и лично несу ответственность за то, что ему не нравится.
— Все мусульмане — фанатики, империалисты, расисты! — восклицал он, яростно выкатывая глаза. — Они пришли в Африку и разрушили нашу культуру. Они подчинили нас себе, украли наши знания и изобретения и превратили нас в рабов.
Я не понимал, почему заслуживаю гнева Амоса больше, чем Мэнни, который тоже был мусульманином и при этом сыном имама, знаменитого своей набожностью, или больше, чем несколько миллионов других африканцев, исповедующих ту же религию. Однако Питер оказался для Амоса крепким орешком, и несколько вечеров они спорили и кричали друг на друга с таким пылом, что дело едва не доходило до драки.
— Какие такие изобретения они у вас украли? Что ты несешь? — возмущался Питер. — Единственное, что изобрели африканцы, — это ассагай, и его придумали
— У вас, южноафриканцев, нет чувства истории, — язвительно отвечал Амос. — Белый человек съел ваши мозги много поколений назад.
