Мистер Мгени умер на втором году моего пребывания в Патни, и я приехал на его похороны в часовню крематория в Стретэме. Марджори попросила меня прочесть что-нибудь связанное с родиной мистера Мгени и средой, в которой он вырос, и я прочел Фатиху, а после нее еще Ихлас[56], потому что не знал никаких заупокойных молитв, как, наверное, и сам мистер Мгени. Я написал матери, что мистер Мгени умер. Я уже несколько раз писал ей о нем — о том, что мы с ним оба говорим на суахили, и о том, как я помогал ему в работе и как меня всегда привечали у него дома. Когда он скончался, у меня было чувство, что мать знала его и потому ей нужно сообщить о случившемся. Я написал: жаль, что, когда понадобилось прочесть по нему молитву, для этого не нашлось никого более подходящего, чем я, а все, на что меня хватило, — это Фатиха и самая короткая сура в Священной книге, но я не думаю, что из-за этого он сильно расстроился бы. Там были его близкие, а он называл их благодеяниями, которыми осыпал его Бог. Это значило для него больше, чем если бы я прочел над ним Йа-Син[57]. Он умел мириться с утратами. Сочиняя это письмо, я подумал, что сказал бы мне мистер Мгени, если бы сейчас был здесь. «Позвони ей». Эта мысль взволновала меня, и, недолго думая, я так и сделал.
—
Прежде чем откликнуться, я медлил сколько мог, пытаясь решить, стоит ли начинать разговор или лучше просто повесить трубку. В конце концов я сказал:
—
— Это ты, Салим? А ты знаешь, который час? — сурово спросил он. Потом рассмеялся и сказал: — Ладно, подожди минутку. Как ты там? У тебя все в порядке? Ничего не случилось?
— Нет, ничего, — ответил я. — Все нормально.
— Алло, — раздался в трубке голос матери. Он прозвучал так знакомо, как будто в последний раз я говорил с ней совсем недавно.
— Мама, — сказал я.
— Я знала, что это ты! — воскликнула она радостно. — Не успел Хаким подойти к телефону, а я уже поняла, что это ты. Кто еще будет звонить после полуночи?
Я и забыл о разнице во времени. Обращаясь к матери, я мысленно видел ее лицо, ее глаза и жестикулирующую руку. Я сказал, что у меня не было особой причины звонить, я только хотел узнать, как у нее дела. Потом спросил о ее здоровье, а она меня — о моем. Спросил о результатах ее обследования, и она ответила, что врачи пока не сказали ничего определенного. Возможно, это просто ранняя менопауза, утомление, головные боли и все такое, но осмотры велено продолжать. Они в точности не знают, отчего умерла ее мать. На случай, если это что-то наследственное, проводят обычную проверку сердца, почек, кровяного давления и так далее, но никаких ясных результатов пока нет. Когда я приеду ее навестить? Я пообещал, что скоро. Собственно говоря, у меня и не было для нее никаких новостей, но я очень обрадовался, услышав ее голос.
После обмена еще несколькими стандартными фразами я сказал, что мне пора идти. Я хотел спросить, нет ли у нее каких-нибудь вестей от папы, но так и не спросил.
— Звони почаще, — сказала она. — Слышишь? И в следующий раз выбери такое время, чтобы Мунира тоже могла с тобой поговорить. Лучше всего вечером, и не забывай про разницу часовых поясов. Она постоянно про тебя спрашивает. Она даже не помнит, как ты выглядишь.
— Хорошо, — сказал я. А про себя подумал: «Если я не предприму чего-нибудь как можно скорее, то превращусь в одного из английских илотов, как мистер Мгени, а потом Англия меня прикончит».
После этого звонка я долго лежал в предрассветных сумерках, обдумывая разные планы, которые рассматривал в прошлом, чтобы выпутаться из своей нынешней бессмысленной жизни, а утром снова отправился на работу, и все покатилось по привычной колее.
После похорон Марджори улетела отдохнуть на Ямайку — сначала на месяц, но, когда он кончился, она осталась там еще на месяц, а потом и на следующий. В больнице Святого Фомы держали за ней место сколько могли, но Марджори так и не вернулась. Она застряла на Ямайке и даже не приехала, чтобы очистить дом от вещей. Это сделали за нее Фредерика с Крисом. Они отправили ей те вещи, которые, по их мнению, она хотела бы сохранить, и роздали все остальное. Потом выставили дом на продажу, а выручку положили в банк, ей на старость. Когда Фредерика рассказала мне, как Марджори все бросила и умчалась на родину, у меня вырвался недоверчивый смех. Она уехала бы туда гораздо раньше и взяла с собой отца, пояснила Фредерика, но он был слишком слаб и не перенес бы очередного переезда.
