— Тебя тут искали, — сказал мистер Мгени. — Твой приятель, родственник Мэнни, который назвал себя Муд. Я спросил у него, что это за имя такое, и он сказал, что это сокращение от Махмуда. Зачем сокращать хорошее имя до такой ерунды? Ему я не стал этого говорить, потому что выглядел он неважно: дрожал, сопел, весь запачканный. Он что-то принимает. Попросил у меня фунт, но я не дал, потому что, если дать денег тому, кто на что-то подсел, он обязательно вернется. Спрашивал, как с тобой связаться, но я ответил, что теперь уже не знаю.
— Но я же посылал вам адрес, — сказал я.
— А тебе надо, чтобы он поехал искать тебя в твой Брайтон? Почему ты не заведешь себе телефон?
Я не виделся с мистером Мгени несколько месяцев. Дышал он тяжело, и глаза у него не блестели, как раньше, но после такого долгого перерыва я не хотел сразу приставать к нему с расспросами о здоровье. Марджори накрыла нам скромный праздничный стол, и Фредерика тоже явилась с нами пообедать. В тонком красном хлопковом платье она была ослепительна. Когда она вошла, мистер Мгени засмеялся от удовольствия, не спеша полюбовался дочерью с расстояния в пару шагов и только потом привлек ее к себе для короткого объятия.
— Дочка, ты выглядишь потрясающе. Признайся, хочешь его обольстить? — спросил он, кивая на меня. — Решила отказаться от того, другого, в пользу своей детской любви?
Фредерика шлепнула его по руке — игривый шлепок, каким молодые женщины награждают пожилых ухажеров или какой иногда достается хворающим отцам от их дочерей. Марджори объяснила, что Фредерика теперь живет в Стретэме со своим парнем, Крисом, и что они собираются скоро пожениться. Я гадал, почему Фредерика выглядит так великолепно — это было просто чудо. Мне казалось, что такая красота должна иметь смысл, и если я его угадаю, то это поможет мне понять что-то важное.
— А ты все хорошеешь, — сказал я. — Повезло твоему Крису!
Фредерика улыбнулась и в то же время недоверчиво подняла брови, точно мои слова были всего лишь дружеским подшучиванием.
— Он тоже хотел с нами пообедать, — сказала она. — Я ему про тебя рассказывала, и он был бы рад с тобой познакомиться. Но у него сегодня работа. Он физиотерапевт в больнице на Денмарк-Хилл и не смог сегодня поменяться сменами.
Сама Фредерика работала в отделе кадров Ламбетского совета в Брикстоне и, когда я признался, что мечтаю уйти из надоевшего брайтонского кафе и переехать в Лондон, сказала, чтобы я дождался объявления о найме новых сотрудников, которое выйдет у них в ближайшие дни. Потом она прислала мне вырезку, и, хотя я тянул с обращением до последней минуты, потому что одновременно искал работу в нескольких других фирмах и конторах и был почти уверен, что из этого опять ничего не получится, мне предложили место в Ламбетском совете, и я не нашел в себе сил отказаться. Так я стал муниципальным служащим.
Я нашел маленькую квартирку-студию рядом с Брикстон-Хилл, над магазинчиком, где продавались мотоциклы. Как будто мало было этого шума, мои соседи на том же этаже и наверху оказались скандалистами, которые ссорились до поздней ночи с криками, грохотом и швырянием разных предметов. Поэтому я съехал оттуда при первой возможности и переселился сначала в крошечную конурку в Клэпем-Каммон на правах субаренды, а потом в трехкомнатную квартиру в Патни. Все путешествие заняло больше года, и за этот срок я примирился со многим и в первую очередь с жалованьем, которое тихо поступало на мой банковский счет в обмен на мою вялую деятельность в офисе. Беготня в кафе «Галилей» утомила меня и истрепала мне нервы, от нее в той или иной мере страдали чуть ли не все мои органы чувств, тогда как работа в отделе по организации досуга оказалась гораздо более спокойной и размеренной.
Некоторое время я был всем доволен. Я говорил себе, что получил своего рода отпуск и могу потратить его на раздумья о том, чем заняться дальше, но проходила неделя за неделей, меня стали одолевать прежние тревоги, и наконец я почувствовал, что просто плыву по течению. Это меня испугало. Я не хотел превращаться в обыкновенного английского илота, привыкшего к своему ярму. Пора было уезжать, пока у меня еще оставались на это силы, — сейчас или через год-два, поскольку мой вид на жительство позволял не принимать скоропалительных решений. Я мог подкопить денег, переквалифицироваться и поискать работу в странах Персидского залива или в Южной Африке — в одном из тех мест, где у таких, как я, есть шансы себя проявить. А можно было отправиться домой и посмотреть, не пригожусь ли я кому-нибудь там. Иногда мне казалось, что я только и жду для этого удобного случая, а иногда — что уже никогда не вернусь.
