Тем временем я ходил на работу и исполнял свои обязанности, закусив губу и скрепя сердце, пока это не обратилось в рутину и я не научился делать то, что от меня требовалось, не подавляя в себе ощущения, что это никому не нужно. Я завидовал рвению некоторых коллег и старался им подражать, гадая, не притворяются ли и они тоже. Иногда я пропускал со своими сослуживцами по стаканчику, ходил с ними на крикет, футбол или мотогонки, ездил в выходной на какое-нибудь популярное мероприятие, о котором судили и рядили все вокруг: на музыкальный фестиваль, в цирк, на Уимблдон — лучший теннисный турнир в мире. Мы общались друг с другом так, словно были единомышленниками, говорили на одном языке, выросли в одних и тех же условиях и предпочитали одни и те же развлечения. Там, где я родился, никому не пришло бы в голову называть что-нибудь свое лучшим в мире. Как можно это утверждать, если ты не знаешь всего мира? А здесь было полно лучшего в мире: лучший в мире вратарь, лучший в мире университет, лучшая в мире больница, лучшие в мире газеты. Чтобы говорить такие вещи без стеснения, ты должен впитать веру в них с молоком матери. Но когда было надо, их говорил и я. Натурализоваться так натурализоваться!
У меня было много отношений с женщинами. Это значит, что у меня были более или менее короткие романы с женщинами, с которыми я сводил знакомство и которые тоже хотели вести жизнь, свободную от лишних сложностей. Уберечься от сложностей удавалось не всегда, и жестокие шаги порой оказывались неминуемы, но я стал лучше чувствовать тот момент, когда наступает необходимость ускользнуть. Прежде я в течение многих лет не умел подойти к женщине и интимная близость представлялась мне разновидностью оскорбления и насилия, чем-то ставящим жертву в унизительное положение, но потом я обнаружил, что для этого не нужно ничего, кроме взаимной готовности сторон. Я научился распознавать эту готовность у противной стороны и давать ей понять, что она имеется и у меня, не прилагая при этом слишком больших усилий и не слишком жадничая. Тогда все стало происходить относительно гладко и без серьезных обид. Появилась возможность на некоторое время сделать погоню за наслаждением истинным смыслом всего. Кроме того, я нашел удовольствие в эгоистичной с обеих сторон скоротечности этих приключений — она позволяла заглушить иногда неизбежно возникавшее чувство досады.
Мистер Мгени уже полностью ушел на покой. У него больше не хватало сил на работу, и его кровяное давление держалось на угрожающе высоком уровне. Врач сказал, что он, по всей видимости, перенес небольшой инсульт, сам того не заметив. Теперь ему велели избегать нагрузок, иначе дело могло кончиться плохо. Мистер Мгени относился к врачам скептически, но жена не разделяла его взглядов и следила за тем, чтобы он принимал назначенные лекарства. Он старался от этого увильнуть, потому что они вызывали у него вздутие живота и запоры, но Марджори не желала слушать никаких возражений.
— Ты упрямый невежда, — говорила ему она. — И потом, у тебя нет другого выбора. Все равно эти таблетки надо пить, так что лучше не трать время на напрасные споры.
— Мне всего шестьдесят семь, — ворчал в ответ мистер Мгени, отказываясь замечать растущую слабость. — Что ты мне предлагаешь — сидеть сиднем и жиреть? Я работал всю жизнь с тех пор, как немножко подрос. Разве я могу бросить?
— За такой долгий срок у тебя должна была накопиться усталость, — отвечала Марджори. — Почему бы теперь не отдохнуть?
Мне не верилось, что мистер Мгени когда-нибудь разжиреет. Пока что он, наоборот, терял в весе, однако при этом у него распухали запястья, лицо и, возможно, другие части тела, скрытые от моего взгляда. И вообще, судя по его облику, у него вряд ли нашлись бы силы хоть на какую-то работу. Когда он поднимал чашку, рука у него дрожала, и он больше не был способен на безграничное добродушие, свойственное ему в прежние времена. Он чаще впадал в раздражение, хотя сердился в основном на себя и изредка на Марджори. Плакал он теперь тоже из-за любого пустяка. Увидев у него в глазах слезы, я старался поскорее отвернуться, чтобы не заплакать самому. Он выглядел утомленным, и разговаривать с ним стало трудно, потому что он не мог сосредоточиться на одной теме. Он говорил, что иногда, проснувшись утром, не понимает, где находится. Он снова и снова возвращался к тяготам своих давних морских путешествий, а потом к долгим годам жизни в Англии, вспоминая, как он трудился в любую погоду и скитался по общежитиям и переполненным съемным квартирам — скотское существование, говорил он, — пока Бог не осы́пал его благодеяниями и не послал ему Марджори. Он перескакивал с эпизода на эпизод, иногда злясь на себя за то, что не может вспомнить какое-нибудь имя или место или путает одно событие с другим. Он сокрушался, что не исправил старых несправедливостей, пока у него еще были силы. Когда я спрашивал у него, что это за несправедливости, он молчал.
— Вы думаете о доме? — как-то спросил я.
Некоторое время он молчал, а я не повторял вопроса. Потом он ответил:
