Кое в чем ему приходилось полагаться на слова матери, потому что сам он не мог присутствовать при некоторых событиях. Иногда он вспоминал подробности, заставлявшие его возвращаться к тому, что он описывал раньше, и размышлять, каким образом они могли повлиять на что-то другое. Однажды я задал ему вопрос, чтобы прояснить какую-то мелочь, и он замолчал на пару минут, точно вдруг придя в чувство. Потом спросил, правда ли я хочу слушать про все эти старые дела? Я не устал? Не хочу ли я вернуться в квартиру своей матери в Кипонде и лечь спать? После этого я больше не задавал папе вопросов. Пусть перескакивает с одного на другое и рассказывает все как ему вздумается, решил я.
Утром я вернулся к себе, чтобы немного поспать, а после обеда снова отправился к папе. Мы прогулялись по городу, и по дороге он показывал мне места, которые упоминал в своем рассказе. Наш старый дом в лабиринте переулков никуда не исчез, как и жилые комплексы на главной улице, но в переулках валялся мусор, а на задах многоквартирных домов, среди куч металлолома и выброшенной мебели, переливались радужной пленкой черные лужи. Тротуары кишели людьми, дороги — автомобилями, и повсюду было гораздо больше шума и суеты, чем в прошлые времена. После прогулки мы зашли в кафе за нашей обычной порцией жирной еды, а потом опять вернулись в папину комнату, и он стал рассказывать дальше. Так — он говорил, а я слушал — протекла и вторая ночь. Посреди этой ночи — на улицах было уже темно и тихо, — приближаясь в своем рассказе к моменту, когда любовь потерпела крах, когда он потерял мою мать, папа поднялся с постели и выключил свет. «О таком легче говорить в темноте», — пояснил он. Его голос во тьме звучал так, словно он находился совсем рядом со мной. Вот что он мне рассказал.
Как ты знаешь, мой отец Маалим Яхья был учителем. Он преподавал религию в той самой школе, где учился ты, хотя к этому времени он уже ушел оттуда и вы с ним никогда не встречались. Должен сказать, что он преподавал ислам как религию, а не как концепцию или философию религии. Возможно, в твои школьные годы такого уже не было.
Отец был настоящим богословом. Прежде чем перейти в государственную школу, он много лет преподавал в коранической. Он мог бы начать преподавать в коранической школе еще тогда, когда сам был мальчишкой, как только его наставники обнаружили, что он понимает священные тексты и достаточно умен, чтобы выучить их и объяснять юному поколению, в чем их сила. Нетрудно было распознать тех, кто одарен в этом отношении, и для некоторых из них знание слова Божьего оказывалось благословенным полем применения врожденных способностей. Они становились местными знаменитостями, их узнавали на улицах и приветствовали с известной долей иронии. Маалим Яхья был одним из таких необычных подростков. Сначала его ученость вызывала только добродушные насмешки, но, когда он превратился в юношу, к нему стали все чаще обращаться с просьбой вести молитву. Это была дань уважения, которую люди, не имеющие ни денег, ни власти, оказывали одному из своих: веди нашу молитву, а мы будем тебя почитать. Когда мой отец вел молитву, он произносил наизусть самые длинные и самые сложные суры без единой запинки и, насколько остальные могли судить, с идеальной точностью, а если кто-то из паствы просил его истолковать какое-нибудь место из священного текста, он выполнял эту просьбу без малейшего труда с подробными ссылками на все необходимые стихи и главы. Такой талант мог быть лишь даром свыше.
И дело тут не в одной начитанности — Маалим Яхья принадлежал к тому поколению, чье отношение к миру целиком строилось на религии и ее метафорах. Это не значит, что мой отец был невеждой со средневековым складом ума, хоть он и верил в существование зла как силы, принимающей форму враждебных духов, которые витают вокруг и осаждают слабых и нерешительных с целью их погубить. Он не знал ничего — или почти ничего — об учености и триумфах Европы и совершенно не интересовался историей ее лихорадочных войн и соперничающих наций, а потому не имел ни желания, ни возможности прибегать к ней ради исторических объяснений мира, в котором жили мы. Он знал о плодах неистовой европейской воли, как знал о них весь мир. Не обращал он особенного внимания и на то, что творилось под сенью других религий и у других народов, видя в них лишь странные далекие племена, бессмысленно копошащиеся где-то на сумеречных мировых окраинах. Все, что они там делали, касалось исключительно их самих. Если же надо было разрешить дилемму или вникнуть в суть какого-нибудь события, для этого всегда отыскивался подходящий пример в житии Мухаммеда и его спутников либо в житиях предшественников Пророка, мир ему и благословение. В трудах бесконечной череды ученых, наследовавших Пророку, тоже всегда можно было найти поддержку и опору. Как говорил мой отец, мы благодарны Богу за то, что в своей бесконечной милости Он открыл перед нами столько источников бесценных знаний.
