Не так уж сложно лгать на расстоянии, а она будет гордиться его серьезностью и доверием, которое ему уже оказывают в брокерской конторе Янсена и Бруштейна. Он вращался в высшем круге! С Элизабет все было не так просто. Во-первых, она отвечала, и ее ответ не пересекал Атлантику, прежде чем вернуться к Артуру, во-вторых, все в ней и в ее характере предвещало бой, агрессивную защиту. Будучи женщиной в большей степени, чем ей самой хотелось, она не собиралась расставаться с этой привилегией. «Тебе следовало со мной поговорить, — разглагольствовал он, — и я должен был поговорить с тобой. Мы оба хитрили и едва пересекались. Я думал, что мы изобрели неподражаемые отношения двух человек, лишенных предрассудков…» Без предрассудков? Это было и пошло, и неточно. Предрассудки у него были, хотя поведение Элизабет заглушило их с первой же встречи. Нельзя даже с уверенностью сказать, что после небольшой заминки (этого Джорджа, скрывшегося в люк под сценой) он не укорял ее за то, что она с обезоруживающей естественностью пустила его в свою постель. «Ты наверняка понимаешь, что мужчину моих лет раздражает сознание того, что все решаешь ты: в какой день, в какой час мы будем заниматься любовью. Ты являешься ко мне без предупреждения. Сегодня вечером ты не пустила меня на порог, а я никогда не чувствовал себя таким близким тебе, как за ужином, несмотря на гитариста, который пел “Капри, маленький остров…” Ты что, хочешь, чтобы мы впали в пошлость, глядя друг другу в глаза, шепча друг другу слова любви, как Мими со своим студентом? А если бы Аугуста так меня не привлекала, уделила бы ты мне хоть капельку внимания?» Ответа не было. Он никак не мог его придумать.
В лифте, поднимаясь на свой двенадцатый этаж, он перечитал, вспоминая выговор и интонацию Аугусты, непристойности, уснащавшие стенки. Как она толковала эти рисунки: лес обелисков, горы калиток, а порой — обелиск, засунутый в калитку? Миссис Палей утверждала, что знает художника, начертавшего эти граффити: бухгалтер на пенсии, установивший четыре замка на дверь своей квартиры и ходивший зимой и летом в плаще, с газетой в руке. Однажды вечером, повстречавшись с ней, он вдруг поднял свою развернутую газету, выставив напоказ довольно дряблые остатки былых амбиций. «Я ему сказала, что меня это не смущает, надо же людям проветриться время от времени. Он как будто был сильно разочарован, и с тех пор со мной больше не здоровается».
Открыв дверь лифта, Артур обнаружил в луче света Элизабет, сидевшую, как и вчера, на последней ступеньке.
— Наконец-то! Могу поспорить, что ты шел пешком.
В комнате она сказала:
— Не зажигай свет… так гораздо лучше… раздень меня… ничего не говори… не шевелись…
Утром она спала, когда он встал и, босиком, в тишине, навел в комнате порядок, повесил незабудковое платье на спинку единственного кресла, сложил белье на стуле рядом с «лодочками» и прикрепил к двери записку с большими буквами: ДОЖДИСЬ МЕНЯ.
Она его не ждала, она была уже на улице, ловила такси, когда появился он в спортивном костюме, с потным лицом, с круассанами в бумажном пакете. Протянул один ей, и они стали есть, стоя на тротуаре, у открытой дверцы такси
— Сегодня вечером? — спросила она.
— Да. Но не раньше полуночи. Я ужинаю у Бруштейна.
— Чудесно! Тебя уже приглашают на деловые ужины. Мой Артурчик далеко пойдет.
— Я тут ни при чем.
Она нежно погладила его по щеке.
— Какая жалость, что наши пути не ведут в одном направлении.
— Я лишен талантов, то есть таких, какие нравятся тебе.
— О нет! У тебя есть талант! И даже самый главный. Мы поговорим об этом сегодня вечером.
Она рассмеялась, смутившись, как девочка, которая сморозила глупость, сдунула с ладони воздушный поцелуй в направлении Артура, села в такси и протянула ему бумажку от круассана.
— На память. Артур и Элизабет съели круассан на Ректор-стрит и попрощались после ночи любви.
Бруштейн удивил Артура, объявив ему, что с ними будут ужинать Алан Портер и Гертруда Завадзинская.
