— Я пригласил их на более позднее время. У нас есть полчасика побыть наедине. Моя жена не готова. Она испанка и живет в Нью-Йорке, как у себя в Севилье. Ей одинаково трудно лечь спать и подняться с постели, из-за чего ее дни превращаются в цепочку опозданий. В начале нашей семейной жизни меня это сильно раздражало, но я смирился, и теперь мне так даже спокойнее. Если бы свершилось чудо, и она пришла вовремя, я бы не на шутку взволновался. Алан нашел иной выход. Он подтолкнул свою Минерву к адвентистам седьмого дня — совершенно дурацкой секте, вцепившейся в эту зануду. Минерва — неутомимый прозелит. Она избегает бедных кварталов и проповедует в самых роскошных районах Вашингтона. Однажды, когда я ее поддразнивал, она мне ответила: «Богатым тоже нужно спасать свою душу. Никто о них не думает». Вы представляете! Пройдите в эту комнату, которую я называю своей молельней, — я покажу вам нечто прекрасное. Вы не станете говорить глупостей, глядя на мои сокровища; впрочем, такой человек, как вы, не может изрекать глупости. Вы сразу почувствуете: моя коллекция живая, потому что я ее люблю. Каждая картина — этап моей жизни. Если бы эти картины и рисунки висели в музеях, они не дышали бы любовью, как в моем доме. Пойдемте поскорей, пока не пришли Портер с Завой и не начали говорить о делах или о политике… Ах да, вы удивлены, что встретите здесь Заву! Алан ею интересуется… Нет-нет, не подумайте ничего плохого. Внешность этой странной девушки такого не допускает. Зато ее ум привлекателен. Ее мозг — прекрасная бесшумная машина. Ни одного скрипа! Ее непогрешимая лояльность к Соединенным Штатам делает ее занятным человеком — с благоприятной для нас точки зрения. Вы уже начинаете понимать, месье Морган (вернее, дорогой Артур, если вы не возражаете, ведь с послезавтра вы уже не сотрудник Янсена и Бруштейна), что новоиспеченные американцы — самые верные слуги своей новой родины, тогда как те, кто поселились здесь поколения назад, первыми ее предадут — вполне естественная реакция, происходящая от глубинной неблагодарности, свойственной человеческой природе.
Бруштейн достал из жилетного кармана ключ и открыл дверь застекленной ротонды, выходившей на Центральный парк и на Музей современного искусства.
— Это просто дилетантский дебют, долг уважения моему отцу. Его душа должна радоваться и восторгаться — там, где она сейчас. В Праге он был главным экспертом по импрессионизму. Средства не позволяли ему купить что бы то ни было для себя, но когда я выиграл свои первые деньги на Бирже, он приказал мне (понимаете — ПРИКАЗАЛ!), чем покупать новую машину, купить рисунок Сезанна на аукционе. Я повиновался. В тот же вечер я показал ему рисунок. Отец умер той ночью. Я никогда не видел более счастливого лица. Я запираю эту дверь не потому, что боюсь воров, а потому что уверен, что мой отец (вернее, его душа, его успокоившаяся душа) приходит днем, ночью и бродит в стенах этой ротонды. Здесь он у себя дома, не хочет, чтобы его тревожили, и ему забавно, что его имя написано на потолке, хотя это китч, как говорят немцы…
В розетке разворачивалась спираль из надписи: «Музей Якоба Бруштейна, Прага 1892 — Нью-Йорк 1945». Артур хотел бы задержаться здесь подольше. Бруштейн не позволил.
— Вы еще сюда придете, на сегодня достаточно этой картины и рисунка пером собора Святой Виктории в утренней дымке. Нельзя смешивать впечатления.
Он запер дверь и включил сигнализацию.
— Теперь, когда вы знаете меня лучше, чем моя супруга, чем Янсен, мой партнер на протяжении десяти лет, который собирает дверные ручки девятнадцатого века, чем Алан Портер, между прочим, мой лучший друг, и чем мои коллеги с Биржи, прозвавшие меня балканским лисом (прозвище географически неверное, но вы уже заметили, что американцы не знают географии), — намного ли я хитрее их? Моя жена вам скажет, что нет. В этом и состоит роль супруг: принижать репутацию своих мужей. Ее с рождения посвятили Богородице из Бегонии, так что ее чаще называют Бегонией, чем Марией. Просто прелесть. Я женат на цветке. Не каждый сможет такое сказать. Скоро нам будет явление Бегонии; явление — точнее не скажешь! Разодетая, покрытая лаком, причесанная, надушенная, премило декольтированная, такая красивая, что я, несмотря на свой рост, чувствую себя рядом с ней козявкой с тех самых пор, как, обратившись в католичество, женился на ней в Севилье.
Он увлек Артура в гостиную и налил ему полный стакан бурбона, не спросив его мнения.
— Вы француз! Какая прекрасная визитная карточка во всем мире! С каким доверием к вам относятся! Пользуйтесь этим без зазрения совести. Француза всегда можно вычленить в толпе. Вчера Портер заинтересовался вами, сегодня я… а также мадемуазель Завадзинская.
— Зава?
— Вам еще не раз предстоит удивиться.
