Так и получилось. За ужином Портер, Бруштейн и Зава обменялись несколькими словами, которые показались загадкой сбитому с толку Артуру. Во главе стола сидела Мария де Бегония — импозантная, молчаливая, с черепаховым гребнем со стразами, воткнутым в тяжелый черный шиньон, и, казалось, с большим трудом подавляла желание запеть: «Меня не любишь ты — люблю я, но если любишь, берегись любви моей…» Но возможно, это был всего лишь стереотип, застрявший в воображении Артура, и возможно также, что она лишь следила, хорошо ли подает ужин специально нанятый слуга — казавшийся тем более черным, что на нем была белая куртка с наглухо застегнутым воротом.
— Кофе вам подадут в кабинет Карла! — это были первые слова, которые Бегония произнесла, встав после десерта.
Когда она ненадолго вышла вместе с Завой, Бруштейн стал уверять, что хотя его жена мало говорит в их присутствии, она наверстывает упущенное, как только оказывается с ним наедине, но, разумеется, вопросы, поднимавшиеся за столом, совершенно ее не интересовали. В американское горнило попадают те, кто адаптируются, едва ступив на набережную Нью-Йорка, и те, кто навсегда останутся чужаками в стране, где, кроме индейцев, живут одни приезжие. Бегония общалась только с испанками, причем те должны были быть родом из Андалусии. В крайнем случае она принимала в узкий круг своих знакомых женщин (с мужчинами она не зналась) южноамериканок, хотя и проявляла некоторую снобистскую сдержанность в их отношении. Бруштейна восторгала эта сдержанность, ставившая их обоих — его и ее — выше прочих в ужасно стратифицированном обществе. Зато оба их сына, шести и семи лет, уже вели себя как коренные американцы: обожали комиксы, бейсбол, дергались под рок-н-ролл, набивали себе рот попкорном в кино, не знали и трех слов по-испански и ни одного — по-чешски.
— И они счастливы! На что же мне жаловаться? Самое смешное, что потом их собственные дети займутся поиском своих корней, выучат испанский и чешский, отправятся на могилы предков в Прагу и Севилью.
Слуга принес кофе в кабинет-библиотеку, за ним вошли Бегония и Зава.
— Детей уложили! — сказала последняя с явным облегчением.
Жуткие шалуны обрызгали ее водой из клизменных груш.
— Это чертенята, — гордо произнесла Бегония.
Артур мечтал о том, что она возьмет кастаньеты и спляшет сегедилью. Увы, нет! Все, что эта важная особа могла сказать, было кратким и непререкаемым:
— Карл никогда не кладет сахар в кофе.
Важность этой черты характера ни от кого не ускользнула, и даже Бруштейн выказал удовлетворение, услышав об этом аспекте своей сильной личности, который, впрочем, не держал в тайне. Артур еще больше полюбил этого человека — такого обаятельного и такого счастливого.
— Какие у вас планы на ближайшее будущее? — внезапно спросил Портер, не столь склонный восторгаться словами миссис Бруштейн.
Артур чуть не ответил, что на данный момент будущее сводится к перспективе Ки-Ларго, слегка омрачаемой лишь неоднозначным поведением Элизабет, но было совершенно ясно, что Портеру на эти проблемы плевать.
— О чем именно вы хотите со мной поговорить? — спросил он, раздраженный тем, что говорилось и не говорилось на этом странном собрании.
— Вы собираетесь остаться в Штатах?
— Ничуть.
Бегония позвонила, и лакей, который, должно быть, подслушивал за дверью, тотчас вошел.
— Принесите ликеры, Бенни.
Бенни исчез.
— Он интересуется нашим разговором, — заметил Портер.
Бруштейн улыбнулся.
— Это не страшно! Я давно его знаю. Вы ведь сами мне его рекомендовали, не так ли, Алан?
— Ах, вот оно что! То-то мне лицо его знакомо.
Он обернулся к Артуру:
— Я задал вам этот вопрос, потому что это важно. Мы предоставляем множеству иностранных студентов возможность жить и учиться в США, чтобы они затем применяли в своих странах методы, которым мы их обучаем. К несчастью, шестьдесят процентов из этих посвященных решают, окончив университет, остаться здесь, и все наши труды идут прахом.
— Тогда почему бы не заставить их подписать обязательство, что после обучения в Бересфорде, Йельском университете, Гарварде или Беркли они вернутся в свои страны и будут насаждать там правила американской экономики и морали?
— Это противоречит нашим принципам. Нам нужны друзья во всем мире.
— После того, как вы выиграли мировую войну и с честью ушли из Кореи?
Портер воздел руки к небу, словно тонул, и пошевелил своими толстенькими пальчиками.
— Я часто спрашиваю себя, не является ли победа в войне худшим несчастьем для народа-победителя.
— Европа, оккупированная союзниками, покрывается надписями: «Джиай, go home!» — сказал Бруштейн. — Нашу политику открыто критикуют и в Париже, и в Лондоне.
