– Вы не помешаете милорду: он слишком утомлен. Более того, я убежден, что, проснувшись, он будет вам благодарен.
«Я хочу, проснувшись, увидеть тебя рядом, Джеймс. Очень хочу».
Увидишь, Курт. Сегодня. И завтра. И еще долгое время, пока мы не опостылеем друг другу и не пошлем такое общение ко всем чертям.
Я не был готов перешагнуть рубеж чисто дружеских отношений, отправившись в совсем ином направлении. Моему пациенту все еще требовался врач: именно врач, а не любовник должен был представить его тем многочисленным комиссиям, о которых я упомянул часом раньше.
А значит… Будем лечиться, милорд, будем работать.
***
С этого дня жизнь снова как бы приостановилась и потекла медленно, точно сироп, будто сама судьба сжалилась надо мной и Мак-Фениксом, дав пару месяцев передышки.
Слякотная лондонская осень вступила в свои права и вовсю хлестала мостовые косыми холодными ливнями, света становилось все меньше, но в любую погоду ровно в три мы выходили на прогулку по Беркли-сквер. Если дождя не было, милорд короткими марш-бросками добирался до Грин-парка; подобные прогулки укрепляли его организм и способствовали «регенерации поврежденных органов», как любил шутить Гаррисон, находивший способность лорда к восстановлению почти фантастической.
Мак-Феникс начал читать, понемногу, не зарываясь, прерывая процесс зарядкой для глаз и профилактическими процедурами. Я старательно прятал от лорда газеты, смакующие смерть Даньер, а та обрастала бредовыми сюжетами, с участием мистера Харли в роли ревнивого учителя и мистера Коннерта в роли молодого соперника. Разумеется, подобной информации хватало и в Интернете, более того, сеть явно не скупилась на самые безумные фантазии, но для Курта Интернет был инструментом, пригодным для дела, и барахла он не замечал. Таким образом, очередная грязь лилась мимо его сознания, ее потоки контролировал мистер Эдвардс, призвавший к ответу три особо рьяных издания и выигравший сразу три процесса. Как я понял из его самодовольного рассказа, компенсации по судебным искам за клевету могли бы составить значительную часть от ежегодного дохода милорда, но неизменно поступали в сиротские приюты.
Я попытался выразить свое одобрение Курту, но тот лишь отмахнулся, перелистывая пухлый физико-математический журнал, входивший в число изданий, дозволенных мною для чтения.
Журналы поступали на Беркли-стрит регулярно, немецкие, американские, русские издания, тщательная выборка из всего, что выходило нового в науке и ее окрестностях, и Курт не просто изучал статьи, он их проглатывал, а затем смаковал. Я зависал на третьем слове, пытаясь вернуть мозг на место, а лорд кайфовал, иногда аплодировал, иногда смеялся, точно кто-то там, в этих надзвездных далях, изящно пошутил или сморозил чушь на потеху всему миру.
Вид стройных формул завораживал, почти гипнотизировал Мак-Феникса, среди кварталов многоэтажных уравнений ему жилось легко и просто, там он точно знал, что выйдя из точки А, пройдя по лабиринту длинных вычислений, он неизменно попадет в точку В, и никакие посторонние факторы, природные или человеческие, не помешают этому движению. В мире чистой математики Курт Мак-Феникс был по-настоящему счастлив, и у меня не было причин тревожить лорда по пустякам.
Но ежедневно, в строго определенные часы, как урок или повинность, я приносил ему тщательно отобранные мной образчики художественной литературы, в основном это были короткие рассказы и повести, то, что он мог усвоить за день и попытаться передать свое впечатление о прочитанном. Поначалу Курт был страшно недоволен и бранил меня за деспотизм, потом втянулся и даже увлекся, точно решал сложный ребус. Мне нравилось смотреть, как он читает, как морщит лоб и шевелит губами, усваивая чуждую информацию, отчаянно пытаясь не отвлечься в мыслях на более интересные предметы. Я объяснил ему, что он должен учиться сопереживать придуманным героям, даже если он считает их идиотами, а автора больным на всю голову, и при этом правильно описывать свои чувства словами. И что это упражнение очень пригодится ему в будущем. Получалось непросто для нас обоих, мы неизменно упирались в реализм Мак-Феникса, как в невидимую стену. Он знал, что рассказ – чистой воды выдумка, и отказывался эмоционально реагировать на чью-то фантазию. Спасением стали биографии математиков, физиков, химиков, неблагополучных, больных, не сумевших кому-то что-то доказать. Читая о себе подобных, Мак-Феникс снисходил до сочувствия, переживал и обдумывал, рвался доказывать и защищать. Это было хорошо. Правильно. И речь не о шизофрении.
Меня волновала его социопатия, ее пограничное состояние, та черта, от которой мне предстояло оттащить Мак-Феникса всеми правдами и неправдами. Потому что за ней была пропасть.
