Мы фактически жили в одной комнате, спали рядом: он на огромной двуспальной кровати, я – на узкой кушетке, и были вполне довольны подобным размещением. Курт держал себя в руках, я же не позволял себе провокаций вроде той, что заставила его утратить контроль. Мы были друзьями и больше не сходили с этой точки. Позволяя себе пару шахматных этюдов в качестве десерта, мы поднимались наверх, ратуя за соблюдение режима, и устраивались на ночь, ведя неторопливые разговоры ни о чем и обо всем, иногда лениво спорили, иногда подшучивали друг над другом, и я засыпал, любуясь профилем Мак-Феникса на фоне подсвеченного улицей окна. Я смотрел на него, пока хватало сил держать открытыми глаза, потом сдавался, опускал веки и слушал его ровное, спокойное дыхание.
***
Тем временем расследование шло своим чередом, и трижды за неделю нас навестил Слайт.
Новости сводились к следующему.
Нашли мистера Томаса Коннерта. Вернее, не его, а лишь одежду, сложенную аккуратной стопкой на берегу заброшенного песчаного пляжа, ботинки и под ботинками записку, которую посчитали предсмертной.
Погода мало подходила для купания, вода была холодна, да и мистер Коннерт слыл скверным пловцом, так что вывод следствия был очевиден. Дайверы исследовали дно залива, но тела писателя не нашли.
В записке, написанной от руки, было двойное признание. Признание в покушении на Мак-Феникса и признание в безнадежной любви к мистеру Роберту Харли. Косвенно Роберт оказался причастным к трагедии; безумная, сжигающая доводы рассудка ревность толкнула Тома к преступлению.
Он мельком упоминал о третьем сообщнике, слишком поверхностно, люди Слайта не могли его найти по описанию, зато с каким-то извращенным удовольствием признавал, что и в смерти Софи повинен он, Томас Коннерт. Именно, он, а не Софи, должен был остаться и договориться обо всем (о чем?!) по телефону, но литератор не смог устоять, он хотел увидеть, как сдохнет соперник, да и побоялся, что Даньер не выдержит и выдаст врачам тайну яда.
Горячая исповедь убийцы на трех листах, больше похожая на отрывок той самой, обещанной новой книги, заслуживала отдельного упоминания, если не литературной премии.
Я читал ее и ужасался, то и дело прижимая пальцы к вискам; я отказывался верить, что в то время, как я сам умирал от страха, задыхался от боли и норовил ухватиться за безжизненную руку Курта, свисавшую с носилок, рядом – ногой в промежность! – сидел Том Коннерт, подающий надежды литератор. Сидел и проговаривал про себя будущий сенсационный текст!
«Если бы вы знали, – вы, погрязшие в будничной рутине, заживо утопившие себя в болоте обыденности благонамеренные черви, – каково быть убийцей своего врага!
Как упоительно наблюдать, что жизнь покидает сильное некогда тело, и краски его, столь привлекательные для художника оттенки бронзы, мертвеют, уходят в синеву, и не прекрасное лицо бездумно смотрит в неизвестность, но кошмарная маска, маска недоброго бога, мерзкого сморщенного гада, каким всегда был Мак, и да воздаст ему Господь за прегрешения!
Как упоительно, до дрожи, до шакальего визга знать, что ты нанес удар, и вот теперь уходит жизнь, и бессильна наука, и друзья почти покойника в отчаянии заламывают руки, а ты пьешь победу, точно нектар, и понимаешь, что для счастья тебе нужен совсем другой зритель, способный оценить композицию и свет, и постановку в целом!
Мое сообщение вам, мистер Роберт Харли, мой сигнал, и – я в этом убежден! – впервые за два года нашего знакомства вы без раздумий примчитесь на свидание!
О, Робби, великолепный Роб, я хочу видеть твое лицо, когда узнаешь, что кумир твой мертв, и его не спасти, не вернуть, и нужно жить дальше, без него. Со мной!
Я молю Бога, чтоб выражение твоего лица в тот миг напомнило оскал доктора Патерсона, чтобы его безумие отразилось в твоих чертах, когда это дрянное, негодное сердце, наконец, прекратит трепыхаться!
Роб Харли! Оцени мой подарок, мой сюрприз, убивший твоего повелителя! Отравленный дротик! Каково? Сюжет романа, не иначе! Любовь моя, ты чуешь руку Провидения? Ведь этот яд – твое хваленое лекарство, мы раздобыли его с помощью Даньер, и вся печаль, что шприц – так скучно и банально! Мне захотелось сыграть в дартс с мишенью в виде Мака; он так увлекся нашей маленькой Софи, что можно было смело рисовать круги на замше его куртки!
Мне так смешно, мы так отчаянно пытаемся его спасти, но я-то знаю, что это бесполезно, что я и только я нарушил планы, повысив концентрацию раствора простым выпариванием, чтоб легче было нанести его на дротик!
Да, я убил Мак-Феникса и упиваюсь этим фактом в приемной знаменитого профессора, я жду тебя, моя любовь, поторопись, еще успеешь попрощаться с бренным телом, и да стану я тебе утешением!»
Дальше полоумный мальчишка писал, что Роберт действительно успел, и Курту от одного его присутствия вдруг стало лучше.
«И они будут уверять весь мир, что просто дружат? – с горечью обращается к читателю несостоявшийся убийца. – И это ль не любовь?»
