Кое-что я уже знал из показаний Роберта Харли; как ни странно, по основным позициям они совпали с признанием Коннерта и тем самым обрели дополнительный вес.
Когда Харли предложил подвезти Томаса, он нуждался в достоверной информации, в показаниях очевидца; но больному воображению Коннерта почудилось вожделение столь сильное, что прорвалось при свидетелях, при врачах, при полиции.
Впрочем, заблуждался он недолго, ровно двадцать минут, затраченных на дорогу до дома. Мистер Харли проводил его до подъезда и в своей дивной манере пожелал спокойного утра. Вот тут-то оскорбленный Коннерт и совершил ошибку.
Щадя нравственные чувства читателей и помня о цензуре, Том не описывал, какими жестами решил завлечь художника и показать богатства, которых Харли лишался из чистого упрямства.
Зато Роб Харли о читателях не думал, напротив, отдавая себе отчет в том, что заочно беседует со Слайтом, дал волю буйной фантазии и в таких красках расписал стриптиз в подъезде, что даже у меня краснели уши во время чтения. Весь глумливый характер Роба уместился в паре абзацев порнографического содержания, почему-то оставленных цензурой Эдвардса. Видимо, тот сам был не прочь пошутить над полицией.
В общем, опуская эротические подробности, стоит упомянуть один незатейливый факт.
Томас вошел в раж и потерял бдительность. В результате чего из кармана спущенных штанов выпал дротик в пластиковом пенале. Запасной дротик, не пригодившийся второй бросок.
Вот тут-то мерзкий характер Харли и проявился в новом для писателя свете.
Том Коннерт не знал, что его возлюбленный умеет так сквернословить.
Не знал, что его утонченный кумир умеет так драться, даже не драться, а жестко, не по-джентльменски избивать, пиная в те места, которые был должен ублажать и холить!
Том Коннерт не знал, сколь страшным может быть лицо Роба Харли, приближенное вплотную, так, что мерещатся волчьи клыки!
Роберт каялся в том, что избил Коннерта в кровь. В том, что приехав на Беркли-стрит, обнаружил пятна на ботинках и верхней одежде и испугался, что их примут за кровь Софи. Он заказал себе пиццу, изгваздал ею брюки и ботинки, выпив немного, добавил куртку, потом носки, потом рубашку, пока не остался голый и пьяный перед неопрятной кучей на полу. И только тогда позвонил в химчистку.
С отбитыми яйцами и расквашенным носом красавчик и соблазнитель Том с трудом дополз до своей двери, брошенный подыхать на лестнице жестокосердным бретером.
Соврав матери о хулиганах на дискотеке, Том заперся в своей комнате и ткнул отравленным дротиком в плечо. Он не хотел жить, совсем не хотел. Да и не мог он жить с мыслью о том, что противен любимому человеку, ненавистен, омерзителен, точно ядовитая гадина. Он лежал на кровати, смаргивая слезы, смотрел в потолок и ждал смерти, как избавления от муки.
В тесном богемном мирке, словно волны, плескались слухи о каком-то загадочном принце, околдовавшем Харли настолько, что он забыл Мак-Феникса; большинство сходилось на том, что принцем был Томас Коннерт, и вот теперь этот принц выл от боли в паху и надеялся сдохнуть той смертью, что уготовил сопернику.
Когда зазвонил телефон, он не сразу взял трубку, он никого не хотел слышать, но тот звонил и звонил, грозя разбудить ни в чем не повинную мать, и Коннерт ответил.
«Это был он! Он! Роберт! Мой Роберт, Робби, любовь моя! Слышать его голос и ждать неминуемой гибели было так упоительно, что я не сразу вник в смысл холодных слов.
Увы, увы… Он соглашался все забыть и обращаться со мной по-дружески, даже посетить презентацию, если я напишу исповедь. Он так и сказал: Томас, ты признаешься в покушении на убийство и катись куда хочешь, хоть в свою деревню писать дурацкие книги, делай что хочешь, хоть топись, мне все равно! У меня могут быть неприятности, мне нужны подписанные тобой показания. Теперь спи и не майся дурью, дорогуша!
Я молча кивнул, положил трубку и действительно уснул, не слишком рассчитывая проснуться. Но проснулся, и отчего-то поехал в деревню, и отчего-то пишу вот эти строки. Я не могу отказать Робу, отказать в просьбе, выполнение которой сулит мне прощение. Я должен успеть. Теперь, когда я волей Роберта выжил, я понял, что это шанс, хочу все рассказать, хочу признаться. Для чего мы затеяли это, во имя чего… Бедная Соф, наверное, больно и страшно, когда ножом… Меня тянет к морю. Я не знаю, почему, зачем, я давно не был у моря, а у меня мало времени, я хочу им дышать, когда… Я боюсь, лучше я сделаю это сам, я не хочу, как Софи, этого я точно не хочу… Когда они придут, все будет кончено… Простите и прощайте.
Томас Эндрю Коннерт, литератор».
Это был страшный документ, дорогие мои читатели. Текст балансировал на грани любви и ненависти, был пропитан холодной злобой и отчаянной мольбой о милосердии. И еще страхом.
