Я, признаться, даже подумать не успел, что мне следует обидеться и послать его ко всем чертям. Мне было так хорошо в Оксфорде, что я не сразу уловил вполне очевидную связь, но что-то дрогнуло в моем лице, и Курт тотчас осекся:
– Прости, Джеймс. Не всегда, я ошибся. Я не нас имел в виду, прости.
Я только махнул на него рукой, скривившись от той давней, застарелой боли:
– Да пошел ты, Мак-Феникс. Прекрасно ты знаешь, что всегда. Рано или поздно. Скотина!
– Доктор, лауреат… Многого я не знаю о тебе, Курт Мак-Феникс. Много ли я о тебе знаю?
Мы сидели у камина в его гостиничных апартаментах и курили. Курт выглядел уставшим, он откинул назад голову, так, что обнажился кадык, и казался совершенно истощенным после четырех лекций перед полной аудиторией, каждая из которых – битва.
– Ничего, Джеймс, тебе еще хватит открытий. И хороших, и плохих. Наслаждайся.
Я прислушался и всмотрелся в его лицо:
– Что с тобой, Курт? Больно?
– Как ты понял? Впрочем, да, голова. Раскалывается. Видишь, еще спорный вопрос, кто кого отымел!
– Они взяли количеством, – я затушил сигарету, встал с кресла и пересел на диван: – Иди сюда, Мак-Феникс.
– Джеймс, тебе опять приспичило не вовремя.
– Ой, ну только не оправдывайся, что устал и голова болит. Иди сюда, придурок озабоченный. Садись. На пол садись, вот так.
– Новая форма извращения, Джеймс?
– Угу! – Я с наслаждением запустил пальцы в его роскошную гриву; я уже понял, что голова является его обширной эрогенной зоной, ему банально нравится, когда его таскают за волосы, и чем сильней, тем больше кайф. Он и сейчас чуть не урчал под моими руками. – За ушком почесать, Мак-Феникс?
Курт фыркнул, подчиняясь моим пальцам, расслабляясь; я же принялся массировать его затылок, между делом аккуратно активируя нажатием нужные точки, точно набирал секретный код, и он складывался в биотоки, поступавшие в мозг.
– Черт! – сказал Мак-Феникс.
– Не ругайся, пингвин!
– Кто?
– Да не дергайся ты! Императорский пингвин.
– Ну, если только императорский. Хотя на шимпанзе похоже больше, я видел в зоопарке: сидят, волоски на головах перебирают.
– Курт, ты меня поражаешь: ты и в зоопарке был! Хм… Вообще-то я имел в виду книжку.
– Да я понял. Я и пингвинов в зоопарке видел, представляешь? Не смейся, я их видел в Нью-Йорке, тех самых, меня Харли притащил, сказал, что я обязан лицезреть и сочувствовать. Так что я честно сочувствовал Рою и грязью поливал мерзавца Сайло. Как ты это делаешь?
– Что делаю, Курт? Уже не болит? Правда?
– Как мало я о тебе знаю…
– О, тебе еще хватит открытий! Курт?
– Да, Джеймс.
– Меня в детстве научили заплетать косички. Ты позволишь?
– Изыди, извращенец!
– Отчего ты не учился в Оксфорде, Джеймс?
– Ну, после смерти сестры родители переехали в Лондон. И меня показали известному профессору. Он не только меня вылечил, впоследствии он принял во мне участие, Диксон вообще разглядел меня как специалиста и даже убедил родителей, что это мое призвание. Естественно, я стал учиться у него. А что?
– Мы могли бы встретиться раньше.
– Курт, опомнись, у нас разница в пять лет!
– Я же работал здесь после выпуска, Джеймс! Лаборатория и лекции. Почти восемь лет.
Мог бы запросто читать тебе химию. И потом… Это Оксфорд. Здесь случаются чудеса.
– Вот в это я верю. Если честно, я думал об Оксфорде, мама так просто мечтала. Но как бы тебе объяснить? Обучение в Оксфорде – целое состояние для моей семьи на тот период. И что ты смотришь с таким изумлением? Мы, конечно, не голодали, но жили весьма скромно. Впрочем, это у тебя ведь «нищенская рента»! Отвернись, так неудобно. Вот. Еще одна готова!
– И сколько там набралось?
– Уже двадцать девять косичек, мой милый! И работы – поле не пахано!
Оставшиеся дни пронеслись как единый миг, если позволено будет прибегнуть к столь забитому образному выражению. Но оно, пусть и штамп, очень точно передает мои личные ощущения, потому что в эти три дня я посетил все лекции Мак-Феникса, я их записал и даже разобрал с помощью подсобных материалов. Когда у Курта не было лекций, он ошивался на кафедре, общаясь с себе подобными и восстанавливая былые связи; туда я не совался и с пользой проводил время в Бодлеанской библиотеке. Это был тот самый отдых, о котором я мечтал, который выбирал из многих вариантов, если позволяли обстоятельства: я совершенствовался.
И потом, это был Оксфорд. У города была своя аура, своя ни с чем несравнимая энергетика. От него шла такая мощная подпитка, что мне все время хотелось петь и совершать безумства вроде пробежек по утрам. Учитывая, что утро в ноябре – удовольствие сомнительное.
