Лекции Курта были не только поразительной гимнастикой для ума. Они стали и основательной встряской для психики. В иные минуты я с ума сходил от ревности и ничего не мог с собой поделать. Ни с собой, ни с дурацкой ситуацией. От Курта шла слишком сильная сексуальная агрессия, топившая класс подобно цунами, и она покоряла не только умы. Как только он ставил точку эффектным, театральным наклоном головы, аудиторию взрывало освобожденной чувственностью, и вслед за вздохом облегчения, слишком сходным со стоном оргазма, класс накрывало волной бесконтрольного обожания.
И я бесился, взирая на это безумие с высоты заднего ряда, где обосновался прочно, так, что студенты почти отказались от попыток меня выжить. Девиц с альбомами я еще кое-как терпел, но когда лезли парни, с намеками на факультатив, понимал, что могу не то что покалечить, убить, и мысленно рисовал проклятый штыковой нож в своей руке.
И это при том, что Курт поводов к ревности не давал.
Записки лорд не читал, просто смахивал в урну, это у меня хватало дурости и мазохистских наклонностей копаться в мусоре. Автографы он не давал принципиально, отказывался вежливо, но твердо, девиц и парней игнорировал.
Он, я знал это точно, сознательно шел на конфликт со средой, в которой ему было так легко, в которой ему так хотелось утвердиться. Его вела преподавательская этика и твердое намеренье приехать еще раз, придерживала тень профессора Норриса, маячившая за спиной. Но только когда, наконец, мы вырывались в город, меня отпускало, словно кто тумблером щелкал.
Мы вместе пили чай, заглядывали в книжные магазины; я поражался оксфордским бомжам, сидящим на лавочках с книгами, еще больше поражался их собакам, ухоженным, смотрящим на мир печальными глазами философов; я постоянно тратился на мелкие сувенирчики, стремясь как можно больше урвать от поездки, фотографировал Курта, и он фотографировал меня, и бомжи охотно вставали с лавочек и фоткали нас на фоне колледжей, на Броад-стрит, у Шелдонского театра; я определенно был поклонником Кристофера Рена, а для Курта лучшей рекомендацией архитектору был вовсе не отстроенный Лондон, а вот эта причастность к Оксфорду и, разумеется, к математике.
По вечерам мы гуляли.
Пешие прогулки стали нашей доброй привычкой с тех самых пор, как были прописаны раненому Курту для восстановления утраченной формы. И после обеда мы выходили на маршрут, выбираемый лордом, осматривали достопримечательности, расслабившийся, размякший Курт травил бесконечные байки из жизни колледжа, о похождениях Харли, о собственных приключениях. О том, как дрался с Занудой. О том, как Велли волочился за Доном и рыдал в жилетку потрясенного Харли, а Дон упрямо давил в себе порочные инстинкты. И о том комплементе, который выдал совращенный Донерти (афродизиак и тут не подвел!) после первой безумной ночи: «Ты прочищаешь мозг покруче математики!» Велли поделился им с Робом, с тайным гордым восторгом, и бедный Харли ходил пришибленный неделю, зная, что таких высот ему не достичь.
Эти странные вечера в Оксфорде. Было холодно, ноябрь перешел в ту щемящую сердце стадию, когда не оставалось ничего, кроме низкого свинцового неба в росчерках редкой упрямой листвы; она цеплялась за ветки в паническом ужасе и отливала проржавевшим золотом, и черные оголенные ветви выглядели жутко интимными, точно вы подсматривали в окно чужой спальни, а там творилось не то что бы запретное, но нечто просто невообразимое.
Все пути Оксфорда отчего-то вели к реке. Может быть, Курт так прокладывал маршруты, но ледяная поверхность реки, тяжелая, ртутная, неизменно входила в нашу программу.
Мы брели по мерзлому берегу или стояли на мосту, облокотившись о парапет, курили и спорили о всякой всячине, и, тесно прижимаясь плечом к плечу Курта, я думал, что нужно чаще выбираться в Оксфорд. И что если мы еще раз поссоримся, я точно знаю место примирения.
Перед отъездом из города мы навестили профессора Джона Норриса, приславшего нам записку с просьбой уважить старика визитом. Впрочем, я отлично понимал, что Мак-Феникс и не думал уезжать, не заглянув к кумиру своей юности.
Визит дался мне нелегко. Меня вообще не покидало чувство неловкости, едва мы переступили порог уютной профессорской квартиры. Я был представлен учителю, вольготно расположившемуся в подушках на диване, среди пледов и одеял, еще не старому, красивому, с бородой, чуть тронутой сединой и высоким ясным лбом; я был осмотрен с ног до головы, что само по себе было не слишком приятно, взгляд у мистера Норриса подобен рентгену, я чувствовал себя голым под этим взглядом и потому поспешил поставить барьер. Барьер профессор учуял, но ломать не стал, признал мое право на личную жизнь, а заодно и меня самого признал, допустил к рукопожатию и позволил скромно посидеть в уголке. Я сел и стал наблюдать; профессор был мне интересен, несмотря на то, что я чувствовал себя девушкой, которую любовник представил, наконец, отцу.
