– А тебе так хочется… – он выдержал тихую паузу, слегка приоткрывая глаза, – чтобы это кончилось? Мне тоже. Ты поможешь? Или посмотришь?
– Иди ты знаешь куда? – я бесцеремонно повернул его на живот и принялся обрабатывать рану.
Он стоически перенес все процедуры, перестав подтрунивать, вероятно, оттого, что практически спал. Лишь, когда закончив с перевязкой, я собрался уходить, пробормотал едва различимо:
– Я хочу, проснувшись, увидеть тебя рядом, Джеймс. Очень хочу.
– Как получится! – отрезал я, не давая пустых обещаний.
– Опять Слайт? Джеймс, я все равно вас обыграю, веришь?
– Смотри, сам себя не обыграй, Мак-Феникс, – посоветовал я, но он уже спал.
***
Спустившись в холл, я обнаружил, что Харли уже унесли и гроб убрали от греха. Где-то за дверьми слышался спокойный и уверенный баритон мистера Эдвардса; я благоразумно решил не вмешиваться и переговорить со Слайтом позднее.
Я вспомнил, что через час должен был прийти Гаррисон и предупредил мистера Фариша о предполагаемом визите врача. О том, что стоило бы позвонить профессору и сообщить о сбившемся режиме пациента, я как-то не подумал. Должно быть оттого, что дворецкий заботливо сообщил мне, что миссис Фариш готова в любую минуту накрыть стол для меня и адвоката, а джентльмены из охранного агентства уже накормлены и размещены в свободных комнатах на третьем этаже.
Я дождался возвращения Эдвардса, и мы выпили чаю в полном молчании, обменявшись разве краткими фразами о том, что адвокат договорился с полицией на завтрашний полдень и что милорд спит в своей спальне и рана его обработана.
После чая, отказавшись от сигары, мистер Эдвардс поднялся в спальню Роберта Харли, я же прошел на кухню поблагодарить заботливую экономку.
И нашел там утирающую тихие слезы Джейн, дизайнера по интерьерам.
Бедная девочка пережила столь сильное потрясение, что не могла успокоиться до сих пор. Я уловил в ее плаче отголоски тщетно гасимой истерики и поспешил вмешаться, подавая стакан воды и чистый носовой платок, две вещи, неизменно приводящие в себя хорошеньких леди. Как я и ожидал, Джейн от моей заботы разрыдалась в голос, жалобно всхлипывая распухшим носом, но отчаянный приступ быстро прошел, она подчинилась, принимая из моих рук успокоительное, и выпила воды, освежая рот. Я приготовил ей крепкого чаю, нашел в запасах миссис Фариш шоколад и сказал с дружелюбной улыбкой:
– Надеюсь, вы не сидите на диете, моя прелесть, потому что вам придется съесть всю шоколадку в качестве лекарства.
Она посмотрела на лакомство с отвращением, но я отломил кусочек и едва ли не силой запихнул в хорошенький ротик; она принялась послушно жевать, потом, обжигаясь, отпила из чашки и снова поморщилась:
– А можно мне молока, доктор Патерсон?
– Никто не обещал, что лекарства будут вкусными, дитя мое, – строгим голосом возразил я. – Вам придется потерпеть и выпить все без остатка.
Она снова отхлебнула, уже добровольно отломила от плитки кусок, другой и внезапно едва не разбила чашку, прижав ладони к лицу:
– Господи, как страшно, как же страшно… Как они могли! Мистер Харли, такой добрый, такой жизнерадостный – в гробу! В гробу, доктор Патерсон, как будто мало им Софи, как будто нужны еще жертвы!
Я тотчас сел ближе, взял ее ладошки в свои руки и постарался согреть, осторожно, чтобы не спугнуть возможное признание; я даже не знал, что заинтриговало меня сильнее, образ ли Роба как доброго и веселого человека, или же знакомство Джейн с покойной мадемуазель Даньер.
– Не молчите, Джейн, – я знал цену своему голосу, важнейшему инструменту психиатра; когда я хотел, он обретал почти гипнотическую силу убеждения, – не молчите, дитя мое, вам нужно выговориться, не забывайте, что я врач, а врачей не нужно стесняться.
– Вы добрый! – Всхлипнула Джейн, не отнимая рук. – Необыкновенный, я так благодарна вам, доктор, вы защитили меня, – подумать страшно! – от милорда, зачем он так, ведь его светлость знал, чем я обязана Роберту Харли! Неужели у него совсем нет сердца?
В глубине души я был солидарен с молодой художницей, ругая Курта бессердечным эгоистом, но вслух сказал другое:
– Он просто первым из нас понял, что Роберт жив, дитя мое. Ведь мистер Харли его друг, я следил за милордом: он тоже очень испугался при виде гроба.
– Да, наверное, – не слишком уверено согласилась она; я подал ей чашку и Джейн тотчас спрятала в ней лицо, делая долгий глоток. – Будь проклят тот, кто придумал столь злую, столь скверную шутку, доктор, будь он проклят вовеки!
– Вы так любите мистера Харли, дитя мое?
