Обычно после первых заморозков, отжимающих лед по заводям и на плесах, Анива еще целую неделю, а то и две бушевала стылой водой. Дни эти, когда осень переходила в зиму, перемежались оттепелями, налетал ветер, ломал льдистую корку. Лишь тяжелый лед проседал в эту пору даже в безветрие. Он обламывался по стремительно мелеющим руслам ручьев, речек, — ведь межень в Заполярье самая низкая осенью, однако держится недолго, и шуга сходила уже вслед за отступающим паводком. В Барахсане ее ожидали не раньше чем через неделю, а к тому времени перемычка должна закрыть Аниву, и избыток воды пойдет в отводной туннель.
Басов строго предупреждал дежурных, чтобы в случае спада воды первым делом включали сирену, освещение обоих банкетов и, не ожидая никакого начальства, начинали перекрытие. Действовать по плану и без промедления! Поднятый по тревоге отряд перекрытия буквально через минуту начнет штурм. Дежурные самосвалы с вечера выведены на линейку готовности. Раздастся сирена — и они, груженные глыбами гранита, бетона, помчатся к прорану. Тогда уже рев моторов поднимет поселок. Не снижая скорости, машины пройдут мимо вагончика и, развернувшись на банкете, поднимут кузова, опрокидывая в реку груз долгожданных надежд. И уж только потом, когда уляжется суматоха, скажут, кто зевнул…
Подбежав к мосту, Коростылев увидел, что рейка стоит на месте. Он перевел дух. Синие деления на ней сливались в полоску, пока он не протер глаза. Да и то не сразу определил, поднялась вода или опускается. Мешала разглядеть льдина, терлась о рейку, как лошадь о коновязь. Коростылев раздраженно пнул ее сапогом, чуть не слетев в воду. Но когда думать об этом!.. Присел на корточки и глядит — глазам не верит: на пять сантиметров убыло. Вот чудеса в решете!.. Разыграл, значит, Силин, мо-ло-дец…
И, не зная, обрадован сильно или огорчен, он сел прямо на мокрые валуны, затянулся. Шаги Силина ближе. Вася втянул голову в плечи. Молчат, два дурака, друг на друга злятся.
С моста окликнул их кто-то, они не расслышали и не отозвались. Наверху, наверно, подумали, что мешает шум Порога.
— А крупные крыги, не иначе, как с Верхнего озера, — спокойно сказал Силин. — Вода села. А кабы с прибытком шла, тут бы каша сейчас, не протолкнулся б, да?!
— Прости, Силыч, — признался Коростылев, — я думал, ты совсем рехнулся… А это я!..
— Дурень ты, Васька, хоть и ученый. Позвонил бы на станцию, — рассуждал Силин, — гидрометслужба понадежней нашей с тобой, давно б сказали, ежели что, а то запрыгал… Пошли обратно!
Коростылев поднялся.
— Надо ведь Басову сообщить? Будить жалко.
— Хватился!.. Ты в журнал-то запиши, а то вон он с мостика-то воротится, так ты и это не успеешь!.. Да будь там что — ему бы первому уже сообщили! Ленка его глаз небось не сомкнула…
По освещенному пролету моста удалялся Басов. Развевалась за ним черная плащ-палатка. По ней да еще по широкополой шляпе ни с кем другим спутать Басова было нельзя. Кто его знает, давно ли он там появился… Уходил на левую сторону, — значит, на правой все спокойно. Густые предутренние сумерки и туман скрыли его, лишь полы плаща блеснули призрачно и пропали. Что-то необычное и тревожное было в его задумчивой походке и в печальном его одиночестве на пустынном ночном мосту.
— Крикнуть ему?!
— Да ты что? — осадил Гаврила Пантелеймонович. — Вот дети! Дайте человеку одному побыть!..
Слова не говоря, Силин зацапал Коростылева под руку, потащил к вагону.
Коростылев через несколько шагов поотстал от Гаврилы Пантелеймоновича, замешкался, прислушиваясь к скатывающейся с горы песне, к тонкому, дрожащему, как у ранней птички, голосу Любки Евдокимовой… Видно молодежь, уточняет Силин, табором повалила с клуба. Катится клубок смеха и визга с горы, вдруг будто остановится на минуту, и звонкая Любкина частушка ласточкой вырвется вниз, к Аниве:
«Да что это она?! — подумал оторопело Коростылев. — Зачем же это так, на всю Аниву? Можно ли, Люба?!»
Ах, Любка-Любка! Не слышишь ты Васи. Зачем, в самом деле, смеешься над ним?
Ну, этого он не стерпит!
А она уже неподалеку отсюда, словно ему, только ему одному, подает зазывный голос:
И думает, наверно, Любка, что сидит он в штабном вагончике, сидит и ничего-то, бедный, не знает, не слышит.
…Тут Силин, не сразу заметивший, как отстал от него Вася, напомнил о себе.
— Василий Иванович! — сказал он насмешливо. — Такие песни и я знаю, а слушать их некому. Ты, видать, охоч, так я — пожалуйста!..
Гаврила Пантелеймонович, подражая Любке, затянул сипловатым фальцетом:
