Со своей работы Шурочка редко когда возвращалась рано, но и как ни поздно, всегда принимала ванну, а наплескавшись в горячей воде, чистая, свежая, с румяно блестящей кожей на скуластом лице, она старательно и долго расчесывалась, свесив мокрые волосы на глаза, потом накручивала их, свое рассыпчатое каштановое золото, на дырчатые бигуди и, стянув платком голову, довольная, мурлыкала себе что придется, поджидая Юрия Борисовича. Она основательно взбивала перину и высокие, едва в обнимку, пуховики в цветистых наволочках. Все это заблаговремя было привезено со Смоленщины, да ведь и то — целилась девка на Север… Над этими Шуркиными перинами посмеивались в Барахсане больше, пожалуй, чем над ней самой, но она не жалела. Когда бабы особенно досаждали: скажи, дескать, чем мужиков заманиваешь, пудовыми фитюльками или периной? — она беззлобно отбрехивалась. На ее перинах кобелям спать честь больно велика будет!..
Она думала, что есть, значит, в ней что-то такое, чем глянулась Скварскому, большому человеку в Барахсане, и не верила, что ходит он только по привычке. Баб же много и помоложе, и покрасивше ее, а он к ней к одной… Хо-о, если бы Шурочке грамотенки к восьми классам прибавить, институт или техникум, гляди-ко, и обженились бы, а?
Мечтать о замужестве как о несбыточной доле было приятно, — будто сладкое вино пьешь, только на дне горечь. Ну, дак не допивай, утешалась Шурочка, колом тебя не заставляют!..
Познакомились-то они смешно. Открыли редакцию в доме напротив столовой, и пока они там налаживали свое производство, кто-нибудь из газетчиков (только не Скварский) — ночь-полночь — прибегали в столовку: «Александра Михайловна, пожевать нечего?..» Она давала, потом уж и привыкла, чего послаще готовила, ждала… А в одну ночь отчего-то не идут. Свет, видит, горит, а нету, не идут… По простоте душевной сама к ним. А у них праздник, газету печатают. Там еще Валька Бескудин был, кучерявый, поэт, его стихи напечатали на первой странице, и он читал их вслух, она до сих пор помнит некоторые строчки, так они понравились. Валька говорил, что это только начало, вот дождется перекрытия и книгу напишет, а тогда…
— Женишься, что ли, тогда? — засмеялась Шурочка, и все подхватили ее смех, зная, какой баламут Валька и бабник.
— Может, и женюсь, погадай-ка! — не растерялся Валька, да еще нажал на нее: — Ты же девкам гадаешь в столовке. — И затормошил ее: — А ну, где карты?!
Шура заотнекивалась: баловство все… Но ее упросили, и она достала из карманчика фартука колоду.
— А на кого гадать?
— Спрашиваешь! На Аниву давай, на блондиночку…
Она разложила, а тут вошел редактор, все виновато стихли. Шура смешалась. Скварский картинно обхватил рукой подбородок, довольный и смущением их, и тем, что номер выйдет к утру. Потом задумчиво обратился к Шурочке:
— «Ну, старая, гадай! Тоска мне сердце гложет…»
Она не знала, не поняла сразу, что это стихи, но, завороженная сладкой складностью его речи, совсем не обиделась, что назвал ее старой, только удивилась:
— Чего ж скучать, когда у вас свой праздник такой…
Скварский засмеялся, выставил из сейфа коньяк, — снова стало хорошо всем и весело…
Однако еще в первый раз, когда Шурочка по своей воле и скорее из какого-то дьявольского любопытства сошлась с ним, уступила пьяненьким приставаниям, верно угадав бабьим чутьем, что он придет к ней не раз, она уже и тогда не сомневалась, что наперед — забава ему, и только. Зыбко, неуверенно, она тем обнадеживала себя, что с таким, как Скварский, не добра, дак ума нажить можно. Ей же притом очень хотелось вернуться с Анивы в родные свои Красные Дворики на Смоленщине женщиной обходительной и с культурным супругом, чтобы ахнули деревенские: не иначе, мол, директора или завхоза Шурка Почивалина отхватила! Вот тебе и лындра голоногая!..
Со Скварским ей, конечно, Красных Двориков не видать. Это-то ладно… Но дух захватывало, когда она пробовала проворачивать тяжеловесные мысли Юрия и они не рассыпались на отдельные слова, а сходились, как намагниченные, к чему-то важному, уже тем притягательные, что касались не только его или ее одной, а были как бы обо всех людях сразу. И от этого она гордилась Юрием Борисовичем так, как если бы сама поднялась до его высоты.
Он много знал, а вот она, хоть и старалась, не умела так свободно разговаривать обо всем, как он. Может, оттого и треснуло между ними все, что они как будто из разной глины слеплены?!
Он любил говорить, что счастье — это случай, кому выпало, тот и пользуется, сами же люди ни черта не значат… Получалось — прыгай не прыгай, а все как рыба об лед. Была Шурка непригодный элемент, такой и останется… А ей ведь хотелось быть лучше, и она старалась. Пусть не получилось еще, но получится. Человеку нельзя, чтоб не верил он ни себе, ни людям. И Шурочка, превозмогая робость и чувство своей ничтожности перед ним, как сумела, открыла свои сомнения.
Он выслушал терпеливо. Удивленно. Раньше подобных речей не слыхал от нее. Подумал. Поморщился. Усмехнулся:
— Для начала ничего. Диоген в юбке!..
