— Ты про что? — переспросила она, будто не расслышала, стыдясь сознаться, что не поняла одного слова.
— Про достоинство! — произнес он, как бы жалея, что приходится объяснять ей такие истины. — Вот приедет, к примеру, на перекрытие министр. Зайдет в столовую, попробует твой отменный комплексный обед и даже пожмет тебе руку… Хотел бы я потом посмотреть, как он в Москве, вспомнит? Остановит для тебя свою карету с синими шторками?
— Больно-то нужна мне его машина…
— А-а-а! — протянул Скварский и зареготал. — А ему твой обед нужен!..
— Чего «а-а»?! Ржешь!.. В Москву-то я поеду по магазинам шастать, а не с министрами якшаться!..
Она уже и пожалела, что навязалась на разговор. Разве хитро Шурку Почивалину переговорить? Сам в словах — как шелкопряд в нитке, сквозь паутинку до нутра не добраться. Господи, и за что?! Сел на нее, как чирей, не отодрать, а на уме держит, что она, вишь, разной с ним масти… Помни, Шурка, не забывай! Рот раскрыла — дак сразу и нехороша, диогеном обозвал… Что ж это такое, спросить у кого, хоть у Анки. Эта-то все знает. Автоген, что ли, какой новый?! По-русски бы говорил… Ишь пригрелся, как кутенок, под мышкой, и дела ни до чего нет…
Она понимала: сравнивать повариху с министром — дело неумное. Тот как-никак при власти, в государстве командует, миллионами ворочает, и небось какие повара его кормят — академики, дак и их есть ли время по Москве-то катать?! Катали б — дак и дело не шло, а то вот обживаются на всех местах, строятся — и на материке, и в тундру явились… Почему ж Юрию неохота понять это?
И вроде жизнь-то у него была путевая, гладкая, никогда не жаловался — не то, что у нее, все по колчам да по колдобинкам. О прошлом своем, правда, и она помалкивала, дак ей хвалиться нечем, разве что дурью…
Про бедноту свою деревенскую можно было б и сказать, да ведь на Смоленщине после войны — она еще девочкой была, но все помнила — сразу по освобождении, когда пушечный гром катился на запад, как будто вся беда людская, страх и все лихо нищими, да калеками, да черными рассохами по земле разошлись. По светлым речкам сама печаль текла, и по-над полюшком к полю перекатывался над горелым жнивьем сиротский курлык журавлей. И плакали люди, и убивались, — ее-то отец тоже с войны не вернулся…
А потом в Смоленске, — она уж в продмаге работала, в маленьком, как забегаловка, — при недостаче чуть не засудили ее. Она тогда копейки не трогала, да хорошо, начальник торга списал недостачу: не умеешь торговать, говорит, дак я тебя на пену поставлю, на квас, а этот товар, мол, враз тебя всему обучит… И поставил. Каждый день бочку, а то и две, когда не ленилась, дак и три расторговывала. В каждой бочке девятьсот девяносто литров, и почему не тысяча для ровного счету?! Его, квас-то, как ни цедишь, особенно по банкам да бидонам, как ни стараешься подравнять, все равно на стакан, на полстакана пена находит. Положи по копейке на литр — с бочки червонец лишку. Но выручку не тая сдавала начальнику. Тот прибытку не удивлялся: пена, смеялся все, прет пена, и хмыкал как-то неопределенно.
Через месяц вызвал Шурку, спрашивает:
«А что, Почивалина, ты небось и трояк за пазуху не сунула на конфеты-то, а?..»
«Разве можно!..»
«И то́…»
Сам протянул лист бумаги. «Ведомость» — было написано сверху, только список уж очень короткий, всего из одной фамилии, да и та Шуркина.
«Вот, Почивалина, — похвалил он, — расписывайся и получай премию за ударный труд по торговле!.. Только бабам нашим, смотри, ни гу-гу, а то от зависти, чертовки, лопнут. Или припрут к стенке, тогда не отбояришься от них!..»
Расписалась Шурочка, получила — денег много. Рада. Что-то, правда, шевельнулось в душе нехорошее, да уж красовались магазинные обновки на подушках, на одеяле в общежитии; и не сама же я, по закону, успокоила она себя. А месяца через три или четыре Почивалина, по мнению вышестоящего и непосредственного руководства, выросла до соответствующего уровня. Потому новое объяснение начальства с ней было коротким.
«Видишь, твоя подпись на ведомостях, премию получала, узнаешь?..»
«Право слово, моя рука».
«А сколько прибытку с пены сдала, знаешь?!»
«Знаю…»
«Вот и молодец! Посчитай теперь, проверь: вся эта пена пошла тебе на премию… Только с каждой третьей бочки бери, а с первых двух по десятке будет недоставать — эти я забирал, ясно?!»
«Понять-то можно, — осторожно протянула Шурка, мысленно уже прикинув, что опять попалась, а как выкрутиться?! Истраченного не воротишь — что проедено, что изношено, что и так, на кино, на гостинцы, разошлось… Нет, не возвратить. — Дак чего ж делать-то теперь?!»
«Не бойся, — услыхала трезвый, успокаивающий ее голос, — теперь вместе связаны… Лавочку эту с премиями, от греха подальше, мы с тобой прикрываем. Торговать ты умеешь, молодец, а дальше будем так: мои… откладывай сразу, остальные — без счету твои! Да не задури на радостях, побереги башку!.. Теперь иди, И молчок, ни гу-гу ни одной сволочи!..»
