Шурочка еще защищалась, отбивалась от бабьих нападок. Что-то про деликатесы свои говорила, про то, как вредно людям без аппетита есть. И что не орал бы лучше каждый из них попусту, а постоял бы хоть раз в общей очереди на обед, да чтоб в давке, да чтоб возле уха ложками колотили, а потом сядь, а над душой стоять будут — давай место! Да умнешь жратву всю за пять минут, дак и вкус позабудешь, и не запомнишь, что во что пошло, куда пролетело…
— Почивалина! — со всей начальственной строгостью, и справедливо, одернул ее Авдей Авдеевич Авдеев. — Не разлагай — это раз, не отрывайся от масс — это два…
— А три — нос подотри, — фыркнула она.
— Да ты что, Почивалина, в своем уме?!
— Я с тобой, Авдей Авдеевич, отдельно поговорю, без народа, — сказала Шурочка, пожав плечами, а вышло так, что вроде она и пригрозила ему чем.
Авдей Авдеевич оробел немного. Уж он-то, психолог по части яств и женских характеров, поскольку всю жизнь руководил ими, знал: баба при народе зря не сбрешет. Видать, какая-никакая поддержка за ней имеется. Но решил поставить по-своему. Иначе с ними потом сладу не будет. И то ли сам, то ли надоумил кого, но докатилась по этому поводу в партком какая-то глухая, неразборчивая не то жалоба, не то кляуза. Во всяком случае, Петр Евсеевич Алимушкин уже по запаху понял, что надо вмешиваться, пока не разбушевался пожар.
Дело представлялось Алимушкину, в сущности, пустяковым, и в тот же день, когда прошел слух, он попросил Анку Одарченко (случайно именно ее, никаких особых соображений в том не было!) передать Почивалиной, что он хочет поговорить с ней.
Шурочка не пошла.
— Еще чего! — услышав, что Алимушкин ждет ее в парткоме, брякнула она на всю столовую и повысила голос: — Овес к лошади не ходит!
Ну, мысленно перекрестился тут Авдей Авдеевич Авдеев, дело в шляпе! Теперь не видать Шурке никакой поддержки… И тотчас, без промедления, сработал беспроволочный телеграф, надежный в Барахсане по части судов и пересудов. Оно и понятно — в партком для веселого разговора не пригласят. Значит, заработала Шурка. И жалко девку, да что поделаешь… Только бедовка ж эта, может, и сама выкрутится?! Вздыхали, судачили столовские, ждали наперехват вестей, а тут, едва отобедали строители, едва посудомойщицы убрали столы и запустили в чаны с горчицей посуду да сами присели закусить, передохнуть после упарки, заодно и позубоскалить, мозги друг другу прочистить, как на пороге — здрассте вам! — Алимушкин Петр Евсеевич. Простите, говорит, что не зван явился… И забегал, запылил, белкою закрутился возле него Авдей Авдеевич:
— Может, перекусите слегка?! Чайку? Кофейку? Еще чего?.. Не желаете? Нет?! Ну, поговорим, поговорим. А то много слухов про нас сейчас ходит. Да, да, слухи разные… К каждому свой перепроверочный метод нужен, уж это я по своей долголетней практике, Петр Евсеевич, от-мен-но усвоил…
— Давайте, — в тон ему соглашается Алимушкин, — сядем, потолкуем обо всем… Где Почивалина ваша знаменитая?!
— Вы про обеды пришли узнать или как? — почти с полным безразличием ко всему поинтересовалась Шурочка.
— И про обеды потолкуем, и обо всем остальном: как живете, как работаете, что волнует. Забот и у вас много… Как-то вы их решать собираетесь, похвалитесь!
— Дак тогда вот что, — сосредоточенно откашлялась Шурочка, точно от волнения перед началом большой речи. — Ты, Авдей Авдеевич (ну никак, ни при каких обстоятельствах, не могла она его на «вы» называть, хотя он и старше ее намного был), на-ка, — продолжала она, — тебе главную поварешку, черпак мой, поворочай-ка мясо в котлах, а мы пока поведем беседу с товарищем Алимушкиным… На-ка, на! Иди уж, кипит…
Всучила-таки оторопевшему Авдею Авдеевичу черпак, и зав лишь взглядом и пожаловался Алимушкину, а пошел, и все честил про себя парторга, что бестолковый тот, такой женщине — Шурке! — и враз поддался… Ну и ведьма! — разводил он руками.
«Круто она с ним!» — отметил Алимушкин, предпочитая не вмешиваться, и услыхал обращенное к нему:
— Что за радость такая нам взаперти сидеть, Петр Евсеевич?.. Пойдемте с вами на солнышко? А то торчишь возле плиты, как рогач на подхвате, ни дня, ни свету белого не видишь…
В зале началась спешная уборка полов, и Алимушкин с Шурой, чтобы не мешать, вышли из столовой, Недалеко тут, в десяти шагах от порога, начинался лесочек, вроде парка. Они сели на лавочку, вокруг которой утоптано было курцами, и сперва о том о сем, о хорошей погоде перебросились. Алимушкин достал сигареты, вдруг и Шурочка руку протянула. «А стоит ли?!» — шутливо спросил он, понимая, что лучше было не закуривать самому, и с сожалением угостил Шуру. Не переносил женского курева, вообще не признавал эту моду. Поглядев, как боязливо подносит она сигарету к огоньку спички, рассерженно подумал, что Почивалина эта не то с причудами, не то с претензиями красавица!..
