С концом письма Шурочка примолкла. Не приврала, не приукрасила мать, по совести — так и горькой правды не утаила, и точно — мать это, ее интонация в письме, ничья больше, и жизнь описана до капельки Шуркина, а все же сама-то она, Шурка, не такая. Вот в чем дело! Надо старухе отпис дать, а то не знает, что делает… Алимушкину письмо Шурочка не вернет, — коли он разумник, так и сам понимать должен, что баловать девку славой грех, а чего она боится, о том не скажет. Небось и покрасивше ее люди есть, попримернее…
Вечером Шурочка пошла на Порог. Сторонясь знакомых, задумчиво стояла возле подвесного моста. Был пересменок, с левого берега густо валил народ. Блоки, натягивающие мост, натужно скрипели тросами, и Шура долго слушала этот скрип и мерный, убаюкивающий ритм шагов, бесконечный, как и людская вереница. Каменистыми террасами над Анивой она поднялась на скалу Братства, села на гладком валуне, нагретом солнцем. Тучей появились над ней комары, Шурочка нехотя отгоняла их, размахивая ладонью, потом подобрала под себя ноги, туго обтянула на коленях юбку. Вечер надвигался теплый, безветренный, и Шурочке приятно было ее одиночество. Она знала, что со стороны реки вместе с сумерками скалу застилает сиреневая дымка, но не думала, что парни на стройке такие глазастые. Нет-нет, а кто-нибудь да окликал ее с дороги, весело, игриво зазывал вечерком в клуб на танцы, но Шура отмалчивалась: разве с этого начинается новая жизнь?! Ей хотелось приказать себе, и чтобы сразу исполнились все желания. Но так не бывает… Она смотрела на Аниву, с которой надолго теперь связала ее судьба, и казалось, что река тоже живет ожиданием перемен. От самого горизонта на востоке медленно накатывались тяжелые волны на скалы и гасли здесь, наполнив огромную чашу. Вода темнела, делалась неподвижной, как в омуте, и только приглядевшись, Шурочка увидела, что над Порогом во всю ширину обрыва, где начинается сам водопад, вздыбливается, как вывороченный лемехом пласт земли, литая грива, и ей так же тесно среди скал, как тесно в груди у самой Шурочки. Вскинувшись, Анива рвалась вниз и падала обреченно, с глухим ревом, на острые выступы, и тугие, скрученные в белую нитку жгуты, переплетаясь, ввинчивались с нарастающей скоростью в скалы, в узкое горло прохода между ними, и река с бешенством билась о камни, то поднимая, то опуская истерзанное в клочья крыло, пока не зарывалась далеко за Порогом пенистой и бурлящей струей в вольное, пучинистое плесо. Отбродив там, отколобродив, быстро, легко спешила к Енисею, но еще долго вскипали по стрежню зеленоватые буруны… Вроде и та Анива, а уже другая.
Переждав, пока прошел со смены народ, Шура спустилась к мосту. По шатким, провисающим под ногами сходням добежала до середины, остановилась и что-то выпустила из рук. С того берега навстречу Шуре громыхал сапожищами кудлатый, без каски, парень в тяжелой брезентовой робе. Не зная, пропустить ли Шуру мимо или потискать ее на мосту, он притормозил, — видно, Шурочкина грудь смутила его. Насмешливо спросил:
— Узелок, что ли, с ключами уплыл? Достать?..
— С замком! — ответила она грубовато, чтоб не приставал, и пошла обратно.
— Не горюй! Приходи на седьмой участок, новый сварю… — начал он, но Шура плечом повела — и отстал.
Упал не узелок, да и не упал, а сама Шура бросила на дно камень со смоленской сберкнижкой. «Теперь, — думала она, — и вспоминать забуду!..» Может, это и глупо, да ни одна душа не догадается, не кольнет ее ни словом, ничем… Что было, то сплыло.
И когда Шурочка зашла к Алимушкину, он по виноватой улыбке, по глазам ее, большим и красивым, которые смотрели виновато, но смотрели, не бегали по углам от стыда, понял, что она приняла важное решение, и, кажется, знал, какое.
— Я вот пришла… — начала она нерасторопно, теребя в руках знакомый конверт и не зная, как сказать дальше. — Вам, наверное, письмо для отчета нужно, а мне… В общем не отдам я!
Он усмехнулся:
— Перед кем же мне отчитываться?
— Ну, я знаю… — пожала она плечами. — Положено, наверное…
Он опять засмеялся.
— Оставь, конечно! А отчитаться… Уж мы как-нибудь вместе отчитаемся.
Шура густо залилась краской и убежала не простившись, оставив Алимушкина размышлять о прозе жизни, простоте и сложности человеческих отношений.
Ее главная жизнь проходила как бы стороной от Скварского, она и боялась, и стыдилась рассказывать ему о своих переживаниях, и не потому, что ему это было бы неинтересно, а потому, что не было у нее защиты от его насмешек. На днях вот не стерпела все же, дернуло ее за язык, когда он походя бросил, что вместе они, мол, до поры до времени…
— Неровня, да?! — напрямик спросила она, как будто уличила его в чем постыдном, и радовалась.
— Ну-у… — Он пожал плечами, предоставляя ей думать, как заблагорассудится.
— А когда деться некуда, дак тогда все можно, все дозволено?!
— Да, Шнурок, да, — засмеялся Скварский, зная, что когда Шурка спрашивает, значит, ей просто интересно и зла на сердце нет.
