— Ты все время перехватываешь инициативу!.. Ну как же иначе. Человек…
— Нет, вы за себя скажите!
— Должен, Шура, должен. Жить честно!
— Неужто это так трудно?! — усмехнулась она и осеклась, покраснела, вспомнив свое в Смоленске. Досадуя на себя, бросила, не подумав, что может оскорбить, обидеть Алимушкина: — И дочери своей должны? Ей на кооператив, что ли?
— На кооператив пусть сама зарабатывает, — уже другим, поскучневшим голосом ответил Алимушкин, неприятно удивленный, что об этом откуда-то известно в Барахсане. — Люди сильны взаимной поддержкой…
— С семьи начнете? — угадала она.
— Да, — ответил он твердо. — А ты не хочешь?
— А кончите государством… Моя мать ничего не должна мне, — пошутила она и встала. — Пора, Петр Евсеевич… Только я все равно думаю, что должником быть плохо.
— Хуже, если бы мы не думали об этом. — Он сощурился. — И вот что… Тут мне письмо передали… Оно не прямо, правда, но связано с нашим разговором. Почитай, — протянул ей зеленоватый конверт, — что Екатерина Петровна пишет…
— Да на что мне! — сказала Шурочка, конфузясь чужого письма, но, глядя на конверт, уже протянула руку, безошибочно угадав знакомый почерк, и до нее дошло, что Екатерина Петровна, о которой сказал Алимушкин, — это ведь ее мать. Как же к нему-то письмо попало?
— Пришло в редакцию, — пояснил Алимушкин, — а уж потом ко мне… Ты поймешь, почему.
— Дак вы меня за этим вызывали? — спросила Шурочка дрожащим голосом, стыдясь при Алимушкине разворачивать конверт.
— За этим, а за чем же?!
— А я-то думала…
— Ну что ж думать, — нахмурился Алимушкин, — я сам поздно сообразил, что овес к лошади не ходит…
— Ой, Петр Евсеевич, простите, я ведь дура! Язык-то… Брякнула, а не подумала, и как сорвалось, не знаю…
— Ну уж… — поднялся он, и притворная суровость его исчезла, растаяла при встрече с виноватым Шурочкиным взглядом. — Ладно, — махнул рукой, — не будем ссориться… Только партком стороной не обходи.
Оставшись одна, Шурочка открыла конверт, развернула вложенный в него двойной тетрадочный лист. Никаких не осталось сомнений: мать, ее почерк — высокие буквы, неровно вытянутые дрожащей рукой.
«Дорогие, уважаемые товарищи, — прочитала Шурочка, — здравствуйте, низкий поклон вам шлет из деревни Красные Дворики гражданка Катерина Петровна Почивалина за дочку мою Шуру, Александру Почивалину…»
Прикрыв зардевшиеся щеки ладонями, Шурочка залпом прочитала письмо, посидела, какая-то огорошенная и обрадованная сразу, потом встала, пошатываясь, вспомнив совсем некстати, что ведь ждут, заждались ее в столовой.
Ей казалось, что она слышала, как натянуто дрожало все у нее внутри, — видимо, это было от напряжения, с каким она разговаривала с Алимушкиным, все время ожидая от него взбучки. А тут еще добавилось впечатление от материного письма, и, может, не столько от самого письма, сколько от сознания того, что оно побывало в чужих руках. И чего это вздумалось ее старухе откровенничать, разливаться перед людьми, которых никогда не видела даже и не увидит? Помешалась либо на старости лет…
Ну зачем она им писала, зачем?!
Сама Шурочка на такое никогда бы не решилась. Уж она-то умнее матери, это точно, а та как будто не знает, могла бы и спросить, если надумала что… Но почему же все-таки задевали ее обыкновенные слова, которые она слышала от матери и раньше и которые теперь казались не то чтобы другими, но какими-то более значительными, и теперь как будто еще требовалось что-то от Шурочки, на что она, может быть, и не способна. Надо было понять все, обдумать, разобраться… Может, мать писала письмо помимо воли, по подсказке, может, это ей и нужно было зачем-нибудь, а Шурка тут голову ломает! Да что голову, со стыда бы не сгореть, если еще и столовские узнают…
Шура вернулась в столовую, села в зале, как гостья, обхватив виски руками, и была непереносимая боль в голове. Тоска, а тоска и есть боль. Разве руками сдавишь ее?!
«Дожила, достукалась, Шурка! Родная мать ославила…» — подумала она в растерянности и, кажется, проговорила вслух, но за звоном моющейся посуды никто не расслышал ее голоса.
Девчата, чуть ли не со злорадным любопытством высунувшиеся из окна раздатки, глянув на Шурку, прикусили языки — на ней же лица нет!.. За ними мелькнуло в проеме грозное, все еще гневное лицо Авдея Авдеевича, и он, полный владычествующего достоинства, предстал перед Шурой с злополучным ее черпаком в руках. Она подняла на него глаза, и сами собой упали на стол ладони.
— Ну?! — только и сказал он.
— Авдей Авдеевич, голубчик, — прошептала Шура, — отпустите меня домой…
Сама знала, что не понять ему, как тягостно и немило ей все сейчас, и лучше бы не заикаться, все равно ведь не пустит, но, видно, слабым всегда достается унижение, если не хватает гордости промолчать.
