Сама наморщила по-заячьи нос, вздернутый кверху, и закусила угол подушки, чтобы за дверью не слышно было ее всхлипа. Будто бы она так уж и убивается!.. Но слеза — то ли обиды, то ли жалости — все-таки выкатилась, и Шурочка слизнула ее с губы кончиком языка. Она, пожалуй, не оттого плакала, что прогнала Скварского, а оттого, что нельзя было поступить иначе, и оттого, что понимала это, и оттого, что нечем было утешить себя. И жить-то хотелось по-другому, как у людей, но у людей получалось, а у нее нет.
Остаток ночи Даша провела у Анки. Квартира ее показалась чем-то необычной, — ощущение явилось при виде второй кровати, стоявшей в просторной комнате, где был еще и диван. Но и два стола письменных… Зачем?
Заметив Дашино недоумение, Анка объяснила:
— Я жила одна, а тут… девчоночка хорошая, хохотушка. Прилетела, в общежитии мест нет, плачет, из-за этого на работу не берут… Ну, взяла ее к себе. Живем… Теперь она первый человек — секретарша Басова! И правда умница. Но сейчас дежурит где-нибудь около Васи Коростылева. А то чуть замуж за одного не выскочила по дурости. И не любила, говорит, а как обидеть, хороший ведь человек, предложение сделал. Другой-то, может, и не сделает…
Помолчав с минуту, Анка сама же себе и ответила:
— Хороший… Хороших много, а сердцу один нужен…
И замолчала о Любке, видя, что Даше неинтересно слушать, ушла на кухню.
Даша устало опустилась на диван, потянулась, пока не было Анки, и рассеянно взяла книгу, лежавшую раскрытой на валике, под рукой. Несколько строк было отчеркнуто, она прочла:
«Можете ли вы — есть ли у вас для этого внутренние силы, душевная выдержка — надолго остаться лицом к лицу с безжалостным, холодным величием природы? Вынесете ли вы эти сплошные белые снега, долгие зимние ночи, долгие недели, когда горы заслоняют солнце, окутывая окружающий мир сумраком? Можете ли вы примириться со всем этим и полюбить такое место настолько, чтобы назвать его земным раем? Если да, то идите ко мне, разделите нашу компанию на Лисьем острове!..»
— Кент!.. — вздохнула Даша и разгладила страницу.
Слова, может быть, и прекрасные, проскальзывали мимо сознания, как в пустоту, она не чувствовала их, — все это было безмерно далеким сейчас и чужим. Хотя нет… Ее Кент действительно не трогал, а вот Алимушкину он нравился. И вспомнила, как, смеясь, Петр однажды сказал о Кенте: жаль, что отшельник, а то бы и совсем великий был человек… Эх, написать бы: вынесете ли вы таких людей, как Скварский, тогда идите сюда и будьте счастливы!..
Анка вернулась с чайником и чашками. Видя, как Даша листает книгу, улыбнулась ей и по памяти продекламировала:
— «Для нас эта жизнь была такой, какой и должна быть, — цельной и безмятежной: любовь без ненависти, вера без разочарования — идеальная жизнь для человека с натруженными руками и возвышенной душой…»
— И вы нашли здесь такую жизнь? — спросила Даша. — Любовь без ненависти, веру без разочарований?..
— Разве мы искали здесь рай? — сказала Анка. — Наша жизнь чиста — вот главное.
— Чиста?! А где же мы были сегодня, Аня?..
Анка изменилась лицом, потускнела. Она оставила полотенце и чашки, задумчиво опустилась на стул напротив.
— Люди-то разные, — сказала она, — и не каждому это дано…
— Что? — не поняла Даша.
— Ну, чтобы… с натруженными руками и возвышенной душой, а может, и наоборот — с натруженною душой и возвышенными руками…
— Выходит, неправ Кент?!
— Когда-то нас было тут двадцать, и мы жили так, как он пишет. Вот этот самый Север, тундра, Анива и — никого больше!.. А мороз — без привычки руки распухали так, что перчатки нельзя было снять. Слушаем радио и не верим: представить, кажется, невозможно, что где-то май, цветут сады… Потом и у нас снега вдруг осели, в один день, и зазеленела тундра. Лед тронулся. На Пороге его рушило, крутило, как в мясорубке. Мы смотрели и думали: так и стройка будет проворачивать нас… Каждый ли выдержит?! Работали-то мы на пределе. За день так намолотимся, что ноги хоть в охапку — и неси. А жизнь, несмотря ни на что, казалась… Да не казалась, она и была прекрасной! Мы ждали пополнения, знали, что когда много народу, будет легче: легче, но лучше, чем есть, уже не будет никогда, и второй раз на кентовский покой и безмятежность мы вряд ли согласились бы. Жизнь без противоречий теряет и красоту, и смысл…
— Диалектика, — согласилась Даша.
Анка засмеялась, стала наливать чай.
— У нас поговорка такая, — пояснила она, — от Скварского до диалектики один шаг, от диалектики до Скварского — бесконечность… Настолько он умеет запутывать все.
— Ставить все с ног на голову… Это не ново в жизни. На этом, Аня, хотеевщина стоит.
— Хотеевщина, — Анка вскинула брови, — от «хотеть»?
— Почти, — улыбнулась Даша. Она видела, что забота о ней доставляет удовольствие Анке.
