— Да не зови ты меня Шнурком! — вскипела она не столько от его слов, сколько оттого, что не видела ничего смешного. — Просила-просила, надоел!.. Что за ласка — Шнурок?.. — передразнила она его прононс, и он сконфуженно заерзал подле. — Скажи — Лександра! — поучала она. — И то лучше… А то сперва Шнурок, потом к ботинку привязывать, а там недолго и под подметку залететь с таким ухажером… А я женщина хоть и мягкая, но не падшая. Я — свободная. В любой момент могу тебя отшить, понял?! Да и пора… — со вздохом само сорвалось с губ.
— Ты только и ждешь этого… — раздраженно заметил он, чтоб уколоть ее самолюбие.
— А как же, — огрызнулась она, — лежу вот с тобой и жду…
— Нет! Но что между нами общего, Александра Михайловна?!
— Общего-то?.. — повторила Шура неуверенно и как бы оглядываясь кругом. — А постель?!
Скварского покоробило от такой обидно-простодушной ее прямоты. Что она, решила поиздеваться над ним? Он обозленно сощурил красноватые глаза, но не нашелся сразу, что ответить. Потом нарочно зевнул, сказал, почесываясь:
— Вы, общепитовские, все серые, как кошки ночью.
Он мог бы сказать ей, что истинная любовь, сладострастнейшее из чувств, доступна не многим. Но что она может понимать в любви, если на уме у нее усушки, утруски, баланс… Впрочем, усушка случается и в любви. Спросил:
— Тебя что, серьезно беспокоит будущее?
— А тебя нет?!
— Я повторяю: от меня мало что зависит…
Настойчивость, с какой она добивалась ясности в их отношениях, его раздражала. Надоело!.. Она не понимала, что определенность угнетает. И как можно беспечнее он произнес (хотя Шурочка и уловила не то тревогу, не то скрытую угрозу в его голосе):
— Все зависит от обстоятельств, от того, как сложится ситуация, от массы случайного и непонятного в жизни, а ты требуешь от меня, как от пророка…
— Я ничего не требую, — вздохнула Шурочка.
— Нет, требуешь, я вижу!
Они долго молчали после этого, и Шурочка наконец, словно на свои раздумья, сказала негромко:
— Надоел ты мне хуже горькой редьки…
Он не любил, когда она много думала, вздыхала, молча и сердито ворочалась в постели. Что у нее на уме?.. Сам ход ее мыслей, несмотря на небогатый, примитивный умишко, а может быть, именно поэтому, оставался непонятным ему и часто поражал его несуразными неожиданностями.
— Хочешь, признаюсь, — сказал он, — чем с тобой хорошо? Никогда не знаешь, когда тебя потянет на лирику…
— Все говоришь, только чтоб себя обелить, думаешь, глупа я, не дотумкаю… Дак это правда, я мало знаю, тебе неровня. Я тебе только в постели нужна, чужой беды ты не знаешь, не страдал. Ты, повариха я или торгаш, ты не понимаешь, что я женщина и душа у меня есть, душа. Вот чего ты трусишься? Что на алименты подам?! Не подам, не лязгай. Я тебя не выдаду. Только сажей не мажь, я, может, тебя почище…
— Ну и что из этого, Шурочка?
Она молчала.
Он, подождав немного, продолжал:
— Наши порывы никогда не сойдутся. Я заметил, тебя не занимает даже поэзия… Не задевает, да?
— Ты меня задел! — Она сделала ударение на «ты». — Стихами-то, как гирей, замахиваешься…
— В одном я с тобой согласен, — наставительно и удрученно произнес он. — Меру надо знать. Есть вещи, с поэзией несовместимые…
— А я, выходит, ляпнула, дак не знаю?
— Это придет с опытом…
— Вот что, милый, — она неловко повернулась к нему, было задержала застрявшие в зубах слова, но выпустила их, — катись-ка…
Шурочка сказала это спокойно, не повышая голоса, — несколько неожиданно для себя, но уже через минуту ей казалось, что она давно думала, да не решалась сказать их. Приподнялась на локте, и Скварский, все подныривавший ей под плечо, грузно перевалился на подушку.
— Да ты что, ты кто после этого… — растерянно протянул он, чувствуя, как упругие колени Шурочки сделались каменно твердыми, похолодели и не в шутку выжимают его.
— А никто я для тебя, и звать никак, — весело, даже с вызовом, ответила она, а ноги Скварского упали на пол.
— Ты, жучка!..
— Сам недомерок полированный!
— Глупо. — Стараясь сохранить независимый вид, он поспешил к стулу с одеждой. — Рано или поздно я бы сам ушел.
— Ты у меня не очень. Разговорился!.. — заметила она. — А то захочу, дак весь Барахсан смеяться будет, как Шурка Почивалина пузача с-над себя сбросила, понял?!
Она отвернулась к стене, чтобы не видеть его тряских, дебелых ляжек, и он, поняв, что это не пустые угрозы, сопя, похватал кое-как барахло, выпадающее из рук, поднял тоже и шлепанцы, вместо того чтобы обуть их, и, тряся, позвякивая пряжками, бляшками, застежками на ремнях и подтяжках, кося назад взглядом, чтобы не потерять чего из сбруи, на цыпках вышел в коридор, оставляя на линолеуме следы теплых еще ног.
Дверь из комнаты уже почти притворилась за ним, но тут донеслось Шурочкино:
— Э-э! чистюля! А пузырек кому оставил!.. — и она швырнула в щель пластмассовый флакон с лосьоном.
