Малышев делал упор на то, что кроме прочих невыгод Хотеев так-таки не избежал в своем варианте строительства двухсотпятидесятикилометрового канала. Земляные работы превышали по объему миллиард кубометров, причем трасса, намеченная по линейке, шла в плывунах, с выемками грунта до тридцати с лишним метров… В варианте Москаналстроя канал был на сотню километров короче, земляных работ почти вдесятеро меньше, а глубина выемок редко где превышала двенадцатиметровую отметку. Малышевский проект предусматривал водонапорные шлюзы, но затраты на них не шли в сравнение с тем колоссальным убытком, какой принесло бы затопление пахотных угодий. Наконец, еще одно обстоятельство, немаловажное для атмосферы тех лет, было в пользу Малышева: хотеевская плотина таила в себе огромную разрушительную силу — в случае ее прорыва волна, достигающая высоты пятиэтажного дома, могла опустошить город. «Так всегда бывает, — уже не с трибуны, а в узком кругу друзей говорил он, — когда порок оказывается не случайным, а вытекает из порочной идеи».
После обстоятельного, спокойного сообщения Малышева участникам обсуждения казалось кощунственным произносить само слово «самотек». Но партийная принципиальность требовала ясной оценки, и начальник Главэлектро Глеб Максимилианович Кржижановский громко сказал с трибуны:
— Я враг самотека как в технической, так и в партийной жизни…
Правительство утвердило проект, в основе которого лежали разработки Москаналстроя.
С годами, сталкиваясь с автором самотечной идеи не однажды, Малышев понял, что хотеевское отношение порождает в науке угодничество, прожектерство, лесть, пустозвонство, и все это не исчезло с развенчанием Хотеева, считавшего Малышева виновником своих падений. А ведь он и после знал умопомрачительные взлеты и не раз приумножал регалии, но зачем ему было еще искать дружбы с Малышевым?!
Как-то Тихон Светозарович получил от него записку.
«Каюсь перед Вами, маэстро, — писал Хотеев, — грешен, но разве зрелость должна отвечать за ошибки молодости?.. Время само обозначило нам наши места. Я обращаюсь к Вам с просьбой оппонировать одному из моих учеников. Паче чаяния, работа не глянется Вам, — не рубите сплеча. Мы оба хорошо знаем, что опыт приходит с возрастом… Я уже не тот, как Вы понимаете, и физически не смогу, хотя и хотел бы, проложить ту тропу, которой идет мой соискатель. С глубоким и пр.
Малышев перечитал записку. «Приглашение к танцу», — подумал он. Но когда лиса начинает юлить хвостом, несомненно, она что-то затеяла…
Передавший записку молодой человек с красными веками, словно они у него трахомные, нервничал, видя раздумье Малышева.
— Простите, профессор, каков ваш ответ?
— А вы кто, собственно, курьер или доверенное лицо?
— В некотором роде…
— Видите ли, я не заключаю сделок. А это…
Он подержал в руках увесистую папку диссертанта, хотел возвратить, но — чем черт не шутит!.. Возможно, тут что-то есть. С дерьмом Хотеев не посмел бы сунуться, уж Малышева-то он знает. И буркнул:
— Ладно, оставьте это, я посмотрю…
— У меня к вам большая просьба, — добавил проситель, — чтобы вы лично присутствовали на защите…
— А письменного отзыва недостаточно? — усмехнулся Малышев.
— Нет, отзыв, конечно, зачтут, но ожидается большая пресса. Члены совета предупреждены!
— Пригласите прессу в ресторан, там больше удовольствия, — посоветовал Малышев.
— Это само собой!.. — Тот понимающе улыбнулся.
Малышев прочитал диссертацию, более того — проштудировал ее от корки до корки. Треть, если не половина, работы была собрана из брошюр Хотеева, другая половина заимствована из трудов Малышева. Попытка склеить, совместить несовместимое — выводы практической науки и сомнительные постулаты Хотеева — была настолько же абсурдной, насколько нечистоплотной. В самом принципе проглядывало что-то прежнее, хотеевское, с его самотечной идеей вульгаризации жизни. Тихон Светозарович не сомневался в первопричине: менялись времена, и спешил измениться, перестроиться сам Хотеев. По сценарию защиты они должны, видимо, пожать друг другу руки. Но наука не дом горкомхоза, где коммунальные услуги оплачиваются жильцами в складчину.
