— Ты подари вот это, — безразлично буркнул Коростылев, но как-то выразительно, по-женски, наклонился при этом, испуганно обхватив грудь, будто удерживал спадающие одежды. Жест был грациозен. Анка не могла не улыбнуться. Но подошла к нему, обхватила тонкой рукой за шею и сжала так, что побелели кончики пальцев.
— Васенька, голубчик, — пропела она, — еще одна такая шутка — и тебе придется плакать…
— Все ясно, Анна Федоровна… — прохрипел он и, когда она отпустила, добавил: — Впредь подобные вещи буду называть своими именами…
Виктор многое бы дал, чтобы Анка пусть так же, в шутку, прикоснулась к нему, но ни за что на свете не посмел бы он повторить Васин жест. Коростылев же снова окликнул ее.
— Ань, — вытащил он из рюкзака связку крупных колокольчиков, приготовленных для рыбалки, — пожалуй, это самый женский подарок, как думаешь?!
И Анка чмокнула Васю в щеку.
Вантуляку обрадовался колокольчикам. Он давно просил своего председателя достать ему такие, чтобы тундра узнавала Вантуляку по ним, а то он поет, но как петь много, когда человек уже стар и горло у него ссохлось, стало маленькое, как у бутылки… Он унес колокольчики в нарту, а возвратился со шкуркой в руках, вывернутой чулком. Дав ей отойти в тепле, старик вывернул мех наружу. Черный соболь с серебристой подпалиной по спине засверкал, заструился светом, и Вантуляку, в одно касание оправив грубоватой ладонью мягкие, текучие струи, перекинул шкурку через плечо Анке, похвалил:
— Барахсан!.. Самый сильный нганасан будет биться за тебя, как дикий шагжой бьется за молодую самку.
Когда старик уезжал, Виктору очень хотелось прокатиться на нарте, попробовать управлять ею одной вожжой, но он никогда бы не сознался в этом, чтобы не выдать своего мальчишества. А вот Басов сознался, и почему-то никто не подумал, что он мальчишка.
Часа через два Вантуляку и Снегирев собрались в дорогу. На прощанье старик неожиданно погрозил Бородулину:
— Однако, моя олень-машина догонит твое железо. Так, Витя, едем?!
— Так, Вантуляку, едем!..
Резко натянув и отпустив вожжу, Вантуляку гикнул на вачажного, тот дугой изогнул грудь, как в прыжке; за ним чуть боком, вприскок, дернули и потянули остальные олени и пошли ровно, резво. С сердитой монотонностью заскрипела нарта, рассекая смерзшийся снег острыми полозами. Беспокойно поглядывая на сутуло согнутые, неподвижные плечи старика, Виктор подумал было, что Вантуляку уснул и тогда бог весть куда еще занесут их олени. Он окликнул старого нганасана, заметив, что езда по льду, припорошенному снегом, почти не утомляет оленей. Вантуляку, приподняв плечо и даже не оглянувшись, не согласился с ним.
— Олень, однако, устает от дороги, как язык от брехни. Каждый кёс тянет жилы, как гиря, — проворчал он, а Виктор подумал, что старик довольно хорошо научился русскому. Правда, сам он не сразу вспомнил, что кёс — это мера длины, и смысл сказанного Вантуляку дошел до него с опозданием.
Он не успел ни возразить, ни согласиться, как Вантуляку сухо сказал ему:
— Спи, однако. Ехать долго. А жизни осталось мало, надо думать. Надо много думать, не мешай старому человеку. Не перебивай тропу его дум. Она и так оборвется и потеряется не раз. Много сил надо, чтобы отыскать ее снова…
— Хорошо, хорошо, Вантуляку, — поспешно согласился Виктор, но, подремывая и поглядывая в дреме на согнутую спину старика, он не раз согрешил, подозревая, что и тот спит, а потревожить его не решался.
Изредка, словно очнувшись, Вантуляку негромко напевал что-то свое, нганасански унывное, так неподходящее под молоденький звон барахсанских колокольчиков. Но и тогда Виктор молчал, вслушиваясь, как пощелкивают оленьи копыта, точно счетчик таксомотора. На поворотах ископыть била в лицо, он едва успевал отворачиваться от острых комков снега, вылетавших из-под оленьих копыт. Часто встречались на реке раскаты, где ветер выдул все до последней снежинки, зеркальным блеском отполировав лед. Нарту сильно заносило, она шла юзом, и опасно было уснуть: сонного его могло выбросить с нарты, а когда бы это старик заметил пропажу!.. До самого Барахсана он, кажется, ни разу не оглянулся на молодого тугута с воспаленными от бессонницы и суматошных, бесплодных дум глазами.
Слух о том, что Виктор Снегирев примчался в Барахсан на оленьей упряжке, быстро пронесся по поселку, хотя видеть его могли на Ломоносовском проспекте, да и то немногие, но когда нарта подъезжала к стройуправлению, туда уже сбегались поглазеть любопытные. Возвращение с зимника Снегирева не удивило тех, кто понимал, что тому должны быть веские причины, и эти люди без вызова тотчас собрались у Басова.
