Руслан был первым человеком, с которым я сходил «на гору». Первый, кто не пожалев меня и не слушая моего нытья, сообщил, что либо я иду наверх, либо он будет обращаться ко мне женским именем. Это я тоже помню отчетливо, а ведь я уже был взрослым дяденькой, как мне казалось. Руслан больше напоминает канат: весь он свит из каких-то неведомых мне ультрапрочных морозостойких волокон. Руслан – это вам не просто альпинист. Это еще недавно один из лучших спасателей Кавказа. Матерящийся, грубый и злой, он, проклиная идиотов и работу, вскакивал в четыре утра и десять часов в шторм шел спасать неведомых ему людей. Делал это не как в кино, где вертолет закладывает лихой вираж, вовсе нет. Собаки в такую погоду отказываются выходить из будок, какой уж тут вертолет? Руслан вставал, привязывал к себе санки-носилки и шел в команде таких же людей в оранжево-синих куртках. Он шел не потому, что так нужно. Не потому, что такая работа. А потому что там, где-то, кто-то умирал. Кто-то совершенно ему незнакомый и далекий, уже замерзая, прощался с жизнью, когда его выхватывали из метели и пурги грубые руки и, привязав к носилкам, тащили на себе.
Знаете, когда я узнал, сколько платят человеку, который спасает других в таких условиях, я подумал, что он просто не в себе. А потом подумал, а в себе ли я? В себе ли я, оценивая, на самом деле, чужую жизнь зарплатой спасателя. Я вдруг осознал, что он делает это из-за денег в самую распоследнюю очередь. С тех пор, каждый раз встречая его, я испытываю гордость, что он берет меня с собой в горы. Я безропотно выслушиваю его окрики и ворчание. Ведь я точно знаю: если я упаду прямо здесь и сейчас, захлебываясь кровью или рвотой, он выкрикнет в небо какое-нибудь жуткое проклятье моему роду и, взвалив на себя, потащит, и никогда потом не вспомнит этого мне, словно ничего не было.
Я приближаюсь к местам, где тепло и сухо. Где дом. Где чистое белье, вкусная еда, где девушки носят юбки. Где офисный стол и мерцающий экран ноутбука. Где сообщения и звонки, не несущие в себе ничего нового, светлого, хорошего. В мир, где можно подольше поспать, где можно сидеть в машине, слушая музыку. Где деньги имеют решающее значение. Я приближаюсь к этому миру, я знаю, что за пару дней втянусь в него, и сверкание льда останется лишь в уголке памяти. Я с ужасом понимаю, что этого не хочу. Люди, о которых я тут написал, никогда, возможно, этого не прочтут, но я пишу это и не для них. Я просто хочу положить на бумагу свое уважение и любовь к ним. Вот и все.
Отупев от усталости, мы бросили рюкзаки, и я упал прямо на них, неспособный подняться после тринадцати часов бесконечной ходьбы. Руки, лицо – все, где голая кожа выступала наружу, было страшно искусано огромными, беспощадными оводами, совершенно неуловимыми и бесстрашными. Воду мы на пути найти так и не смогли, хотя слышали где-то ее журчание, которое сводило меня с ума. И вот сейчас, увидев тлеющий ручеек, спадающий вниз по ущелью, я прижался к камню ртом, словно пытаясь высосать воду из тысячелетнего гранита.
За спиной с сопением и яростью разбирает рюкзак Рафик. Он ежесекундно ругается на мир, на меня и на эти горы с сильным осетинским акцентом. Я сползаю наконец-то с камня и встаю, пытаясь ему помочь, но он с шипением отталкивает меня своей короткопалой рукой. Не так давно в борьбе за вершину он поморозил себе фаланги пальцев и немного пришлось отрезать. Эту поистине альпинистскую травму он показывает с гордостью. Я ему даже завидую.
Быстро как в ускоренной съемке начинает темнеть, я хожу кругами и завороженно смотрю на чернеющее небо. В просвете гор уже насмешливо вылезает луна, словно покрытая кожурой и припорошенная тучками. Слышу окрик и бегу помогать – мы хватаем камни, чтоб придавить палатку посильнее, покрепче натянуть ее в струну. Раф хватает камень неосторожно и с криком отбрасывает. Край булыжника с его стороны – самое настоящее лезвие. Он пытается слизнуть кровь, льющуюся прямо на землю, но куда там – она хлещет, как из крана, уже не красная, а черная в сумерках. Я матерюсь, хватаю его за руку – разрез чуть не до кости. Заматываем бинтами, чертыхаясь, я ставлю палатку и мы лезем внутрь. Под фонарем осматриваем руку, кровь сочится сквозь бинт и тряпку, капает на пол, впитываясь в палатку и одежду. Рафик спокоен, но я-то вижу, что дело швах. Открываем рану снова, перетягиваем жгутом на минутку, чтоб все не залить. Прямо в рану льем какой-то антисептик, снова заматываем. Раф валится на спину, стонет протяжно, по-актерски. Засыпаем вповалку, не доставая спальников. Ночь теплая, безветренная… Он засыпает быстро, а я долго от жары ворочаюсь на тонкой пенке под жопой, кручусь, пока вдруг резко, как в яму, не проваливаюсь в сон.
