Утром я проснулся – вся палатка была в крови, пахло медицинской операционной, кровью и спиртом. Рафик сидел, покачиваясь, и лелеял одну руку в другой. Я подполз ближе – рука опухла и мы молча смотрели, как сквозь повязку выступают одна за другой капельки крови. Вылезая из палатки, он задел что-то и вскрикнул от боли. Чертовщина. Сидя на камнях, остуженных ночным воздухом, я осмотрел руку ещё раз. Рана гноилась, плохо пахла – я промыл её, как смог, смочил спиртом сквозь сдавленный крик боли и замотал свежей повязкой. Рафик сидел на камне, скукожившись, пока я собирал палатку, готовил чай, кормил его из банки. Он виновато притих, а я был рад помолчать.
С самого начала все шло не так. С самого схода с трапа самолета во Владикавказе. С момента ссоры с быдловатой милицией, с момента потери ножей, с момента выхода на тропу – все шло наперекосяк и внутренне я ждал чего-то подобного. Он доел и я приобнял его за плечи. Посидели рядышком, подставив лица солнцу – слепни куда-то подевались со вчерашнего вечера. Может, перепили нашей крови и мучались похмельем. Я закинул на себя рюкзак, с трудом поднял второй и бережно приладил к его спине, не давая ему помогать себе руками. Тяжелые горные ботинки притирали носки ног. Попрыгали, как по команде, поправляя обвязки, и пошли по тропе в сторону, с которой вчера пришли. С его руки, болтающейся плетью, капала по чуть-чуть, едва заметно, черноватая кровь… Я смотрю сзади и вижу, как с каждым шагом его пошатывает все сильнее, все грубее его шаги, все шире он разбрасывает длинные жилистые руки при ходьбе…
Он упал через шесть часов перехода. Не сел, не споткнулся, а упал вперед, как будто получил нокаутирующий апперкот в челюсть. Рухнул плашмя, а сверху его придавил рюкзак. Я вскрикнул, и крик мой сорвало завывающим ветром. Сбросив поклажу, подбежал к нему, увидел закатившиеся глаза, с рыком стащил с него груз, перевернул на спину. Ощупывая его тело, я ужасался тому, какой он тонкий, как выпирают ребра, ключицы, кости – откуда в этом тщедушном теле такая яростная способность к борьбе, думал я, раздевая его и пытаясь понять, целы ли ребра, спина. Он не стонал, но дышал прерывисто – я аккуратно, как ребенка, взял его руку, размотал белую от антибиотика повязку. Рука выглядела страшно – вся грязно-красного цвета, с горящими краями раны. Приложился к его лбу и ощутил пожар внутри. Температура не меньше тридцати девяти, показалось мне. Я смочил тряпку и нежно, в касание попытался оттереть запекшуюся кровь – он застонал, но не очнулся.
Дело было совсем плохо. Я положил ему под голову свернутый коврик, вытянул ноги, приподнял горячую голову и влил в рот пару глотков воды из фляги, смачивая красные губы – видимо, он не хотел меня пугать и кусал их, пока мы шли. Я поднялся и посмотрел на распластанное тело. Идти было не меньше семи часов. Даже если я брошу тут все снаряжение, я не дотащу его. Или буду тащить три дня, а тогда нужно вместе с ним нести и палатку, и газ, и еду. Паника со слезами отчаяния подкралась куда-то к кадыку и стала душить меня. Я встряхнулся, сильно ударил себя по голове. Достал укутанный в гидрочехол телефон – тот показал полное отсутствие сети, и я бросил его, бесполезный, обратно. Оглядевшись, я увидел, что солнце, сжигающее верхние слои льда и снега, отражающееся от стен ущелья, совсем скоро достигнет зенита. Я взял Рафа подмышки и поволок в тень огромного камня. Перенес туда рюкзаки, положил Рафику на лоб ледяную тряпку. Сел рядом, глотнул воды и облокотился спиной о камень. Нужно было подумать. Я не знал, есть ли тут хищные животные, могу ли я оставить его тут в крови – не загрызет ли его барс, медведь, волки, да кто угодно. Мы были не так высоко, чтобы здесь не было такой вот дикой животины. Он стонет, а я не знаю, как мне быть.
Перебираю полудохлую аптечку, перетираю две таблетки парацетамола и вкладываю кашицей ему в рот, заставляя глотнуть. Он открывает глаза – черные осетинские глазищи, налитые злостью. Бормочет бессвязно, хватает меня за руку, кашляет и снова отключается. Невероятная жалость к этому человеку, который пять лет назад вошел в мою жизнь через потасовку в базовом лагере на Кавказе, который тащил мои вещи, нес меня самого, играл с моими сыновьями, сдавливает мне грудь. Я выхожу из под камня, беру веревку и решаю подняться на самый верх стены ущелья – маршрут не кажется мне сложным, но, может быть, там будет связь. Я кладу рядом с ним, прямо у головы, протеиновый батончик, воду, и ухожу, каждые пять шагов оглядываясь.
