…камень крошился под руками, мох, грязь какая-то дрянь сыпались сверху, вылетали из под рук. Слепни, разбуженные горячечным солнцем, бросались на меня, как японские летчики-камикадзе. Я с ужасом думал, что не укрыл Рафика, что его, валяющегося без сознания, жрут поганые мухи, и эта мысль хлестала меня плетью, заставляя допускать ошибки. Я уже несколько раз чуть не сорвался, у меня не было скальников и я лез в чем был – в тяжелых горных ботинках. Рыча от ярости, я ухватился за выступ, который показался мне устойчивым, но он вдруг вывалился на меня целиком, упав прямо на голову. Я взвыл от боли и злости, стараясь не упасть, судорожно цепляясь коченеющими руками и прижимаясь к скале, как паук. Замер, поперебирал конечностями и снова пополз. Телефон на груди молчал. Я знал, что как только связь появится, в него обрушатся сообщения о пропущенных звонках, но он хранил тишину. До верха оставалось еще метров десять. Старательно гоня от себя мысли о Рафике и собственной глупости, я лез, срывая руки и колени, забыв все правила скалолазания – лез как раненый, спасающийся зверь. Вспомнилась фраза «У самурая нет цели, только путь» и я засмеялся ей каркающим, сухим смехом, переходящим в кашель.
Вывалившись на край, я подобрал ноги и встал. Во все стороны расходились бесконечные низкорослые скалы. Я вскарабкался на камень и вытащил телефон. Он помолчал и вдруг завибрировал. Одна полоска, как на тесте для беременности, маячила, пропадая у значка оператора. Я вскрикнул и поднял телефон вверх, словно эти полметра могли дать мне надежду. Набрав номер спасателя, который нам был выдан перед выходом я долго ждал соединения, молясь, умоляя дать связи шанс. Хриплый голос, не здороваясь спросил, что случилось. В три фразы: «Он без сознания. Мне его не вытащить. Помоги», – я вложил всю свою боль. И через секундную паузу ответ был для меня ярче молнии. «Держись там, – сказал голос, – ты должен нести его до места, где сможет сесть вертолет, понял? Сможешь?» – голос не спрашивал. Он утверждал. Я кивнул, хотя понимал, что он меня не видит, но моя поза взывающего к небу с телефоном в руке, казалось, приравняла голос к богу. Телефон замолчал сигналом брошенной трубки. Я привязал веревку к дереву – понимал, что ее придется бросить, но сил делать станцию у меня не было. Уперся ногами в скалу и зашагал по вертикали к подножью…
Я сказал себе, что буду нести его по пятьдесят шагов. Я разбросал все из двух рюкзаков, взяв только необходимое – палатку, воду, какие-то теплые вещи. Закинув легкий рюкзак на спину, остальное запихнул во второй и спрятал его, придавив парой камней. Я укутал бледного, в ледяном поту, Рафика в его спальник, сделав из него подобие волокуши, впрягся в нее, как бурлак, и потащил вперед. Сделал пятьдесят коротеньких, неуверенных шагов и упал на колени, мокрый от напряжения. Я видел, что через двести метров тропа кончается, превращаясь в сплошной бурелом из камней и деревьев, сваленных лавиной сверху. С ужасом думая, как я потащу его там, я встал и снова впрягся, пообещав себе сделать пятьдесят шагов. Каждый раз, спотыкаясь, я хотел сесть и отдохнуть, но надо было идти. Надо было дойти до темноты, пока с вертолета будет видно меня и его. Я несколько раз упал, оступаясь на небольших камнях и сбивая колени, но сразу поднимался, зная, что если остановлюсь, то уже надолго. Дойдя до высохшего ручья, я перепрыгнул его, скинул рюкзак на другой стороне и попытался взвалить себе на руки Рафика в спальнике. Он неясно застонал, а я упал под тяжестью его веса на колени и чуть не заплакал от шипящей боли и отчаяния. Впервые за все это время змеей в меня вползла мысль, что нужно оставить его здесь и идти за помощью. Она показалась мне разумной и логичной, но я знал – это ложь. Исковерканное усталостью тело просто искало самый быстрый и простой путь к спасению от боли.
Я рывком, как в тяжелоатлетическом подходе, забросил Рафаэля себе на плечо, аккуратно, в пять шагов, перешел ручей, подтянул к себе рюкзак, и, не опуская, понес дальше через опасное место, лавируя среди острых зазубренных камней и трещин. Я что-то себе говорил в этот момент, неясные тени метались в сознании, я злился на себя и на него, такого неаккуратного с этой рукой. Я гнал от себя голоса и шепот – я просто шел… О пятидесяти шагах уже не было речи – я перешел на сорок. Я ненавидел Рафаэля уже через триста метров пути. Я мог вспомнить только его глупости и ошибки. «Мы не друзья, – говорил я себе, – положи его тут и иди вперед». Сжав зубы и стирая в пыль фарфоровые виниры, я волок его на себе и проклинал.
