Дома я сообщил, что мне конфеты дал Димка. Отец отобрал пакет и пошел отдавать Димкиным родителям, живущим через две парадные, так как это было неправильно – дарить столь дорогие продукты. Вернулся папа в глубокой задумчивости и с пакетом конфет. Посадив меня рядом, он спросил меня, как же так получилось, что мы с Димкой дарим друг другу пакеты конфет. Ну вы поняли, да? Такие вот мы оказались секретчики. Димка сообщил родителям по секрету, что я ему вручил конфеты. Я, заранее обливаясь слезами и смешивая их с соплями, выдал наш секретный склад. Единственным человеком, который благополучно сожрал все конфеты, был третий наш соучастник – Саня. Он ничего никому не сказал и сныкал конфеты под каменной плитой парадной. Спустя почти 20 лет Саня погиб. А я стою на пирсе у огромного колеса обозрения и вспоминаю его…
– Там немного денег-то, понимаешь? – мой собеседник вскидывает на руке хронометр, демонстрируя мне блеск аристократии, – миллион или два.
Миллион или два. Ошибка округления? Или просто для него это одна и та же сумма? Я смотрю в прищуренные глазки и верю, что он не пытается произвести впечатление, а действительно для него разница не имеет смысла. Сумма ничтожна. Я подергиваю тонкую шерсть водолазки, отпиваю кофе и согласно киваю. И правда – миллион или два…
А в десять лет деньги нам были нужны катастрофически. На всё – на сладости, игрушки и другие важные вещи. Способ добычи денег был только один. Нет, не у родителей – в Гаджиево денег нам не давали. Но вот бутылки… Да, это было истинное сокровище и единственный источник дохода. Поэтому, молниеносно сделав уроки, мы брали палки, чтобы ворошить ими мусор, и мчались на свалку, которая занимала ровно треть города.
В Гаджиево в те годы не воровали детей, не обижали девушек и вообще преступления имели сугубо бытовой характер. Мы, конечно, могли получить по ушам от местных хулиганов на пару лет постарше, но они всегда помнили, что любой из наших пап может оказаться прямым командиром их папы. И тогда он скажет их папе, что если они еще раз нас коснутся, то он, наш папа, поставит его, их папу, в наряд по камбузу на пятьдесят миллионов лет, и тот умрет там, отбиваясь от крыс. Тогда их папа, получив от нашего папы, шел домой, снимал ремень, и бил своих родных хулиганов по голове пряжкой ремня.
Так что мы совершенно спокойно до заявленных восьми вечера собирали поллитровые бутылки. Собственно, сбор состоял из нескольких непростых этапов. Отгоняя бездомных собак, мы цепью прочесывали помойки. Далее следовала транспортировка добычи домой – и для этого мы нагружались, как вьючные мулы. Идти с бутылками было в сто раз опаснее – множество конкурирующих банд рыскало в поисках таких вот караванов. Поэтому шли мы медленно, настороженно, в обход, и выходили через сопку прямо к моему дому. После этого наступал, пожалуй, самый тонкий этап работ – внести вонючие бутылки домой и объяснить маме, что именно в нашей ванной и требуется их мыть. Тут важен психологический эффект – нужно давить на больное. На то, что я нуждаюсь в конфетах и игрушках, которых лишен, но мужественно борюсь с лишениями своими силами. Хорошо, если отец дома – во-первых, ему все равно, что я там мою в ванной, а во-вторых, он одобрял мои коммерческие поползновения. После этого я запирался в ванной и подолгу, очень тщательно промывал бутылки, сдирая этикетки – с этикетками не брали.
Наступал ответственный момент. Напялив шапки поглубже, мы втроем караваном выступали в сторону пункта приема стеклотары. Это было опасно, ибо страшные подонки грабили таких вот как мы, отбирая уже чистые бутылки. Кроме того, пункт мог быть закрыть и тогда пришлось бы идти обратно. И лишь преодолев все трудности и тревоги, мы гордо вышагивали, получив несколько десятков рублей, коих хватало на необходимые нам блага. Вот ведь, да? Столько лет прошло, а всех помню. Всё помню.
Он был тощий, как жгут. Костлявый, тощий – не было в нем ни грамма жира, а только скрученные в проволоку сухие мышцы. Поверх них он обычно надевал безразмерные худи, футболки цвета свежих какашек на осенней листве, и в целом весь он выглядел как пожухлый лист. Бежево-унылого цвета классической питерской осени. Безнадегой от него шмаляло за милю – так нам казалось, и так читалось в его странно бессвязной речи. Он садился на скамейку рядом с нами и тихонечко бормотал что-то под нос.
Мы над ним смеялись – сутками сидели мы в Шуваловском парке, молодые, сильные, половозрелые парни. Пили пиво, цеплялись к поздним и одиноким прохожим, приставали к девчонкам. Были мы как шакалы – трусоваты по одному и гордецы в стае. Заправленные по моде северных районов прямо в берцы джинсы, черные бомберы и стрижки под скинхедов – всё по правилам, всё, как надо. Забитые дома до остервенения нежеланием учиться и поступать в институты, все свободное время мы болтались, прожигая копеечные карманные или сорванные где-то деньги на пиво и курево. А он – нет.
