Звали его Богдан и в самом этом странном имени, в глупых словах, в неумении или нежелании нормально одеться сошлось все то, что я ненавидел – этакая идеальная модель слабака-неудачника. Не было ни разу, чтоб я, глядя на его поднятые домиком брови, не отпустил грязную шутку, чтоб гиений гогот вечера не касался его. А он упорно, неумолимо, непонятно почему ходил на наши скамейки и сидел угрюмо. Иногда просил сигарету, но не пил при мне ни разу – и это было излюбленным предметом насмешек. И вот так, стаей, день за днем, мы проводили наше время. Последний год беззаботной юности, когда вены обжигала изнутри магма желания жить. И казалось, что все по плечу.
Богдан был сыном нашей школьной библиотекарши. Она ненавидела за испорченную свою тусклую жизнь нас всех, и в первую очередь, казалось, собственного сына. А он за это ненавидел весь мир. Понурая и прибитая фигура его не вызывала ничего, кроме раздражения. Он испытывал ко мне какую-то болезненную привязанность, несмотря на мои грубые, нескладные издевки. Помню, как он радовался, когда я в настроении болтал с ним или играл в настольный теннис. Перебитый поколениями игроков стол для пинг-понга стоял у столовой и на всех переменах был занят – я как старшеклассник и гопота имел право играть, когда хочу. За все время я не выиграл у него ни единой партии – он был быстр, как мангуст, преображаясь, стоило только ему взять в руки красную ракетку-сухарь. Глаза его по-змеиному сужались и весь он превращался в какое-то приземистое, гибкое животное. За эти победы я готов был убить его. Я швырял в него ракеткой сотню раз, ругался матом и оскорблял его, опускаясь до омерзительных замечаний – и ни разу не выиграл. Ни единого. Проклял его, часами тренировался – и ни разу. За все годы школы.
Тот вечер был обычным и не было в нем ничего, что могло бы внести в мое настроение тревогу. Чуйка – недоразвитая подростковая чуйка – молчала крысой. Когда спустился вечер и парк погряз в осенних сумерках, мы начали мерзнуть бритыми головами, сигареты кончились, и парни по-одному и группками стали расходиться по домам. Я сплюнул длинно и, как мне казалось, очень стильно, дал пятюню и поплелся домой по неосвещенным аллеям.
Богдан жил через дом от меня. Он, не спрашивая, плелся рядом. Внезапно он заговорил мне что-то бесполезное, что-то про маму и папу, про какие-то трудности, про сестру – в жизни не слышал, что у него есть сестра. Я не слушал его, когда перед нами материализовались три крупные фигуры. По движениям их, по крутости хода я сразу понял, что это не подростки, как мы, а взрослые уже, тертые мужики. Один из них походя, с ленцой толкнул меня в плечо, и обошел нас сзади.
Сигнал тревоги мигнул внутри, и я трусливо сжался в комок. Могли отобрать телефон, деньги, пару раз дав по морде, а могли и просто пырнуть ножом, чтоб не возиться. Время такое было – чем проще и быстрее, тем лучше. Страх заполнил меня всего целиком, как бутылку. Меня передернуло от собственного гадкого, трусливого пота. А рядом, продолжая что-то пыхтеть, стоял, на голову ниже всех, Богдан.
Я попытался что-то сказать, и тут же один из них отточенным, коротким движением дал мне в скулу, я споткнулся о воздух, полыхнуло болью, я начал было падать, в последний момент удержался, готовый уже пустить сопли.
В ту же секунду сцена пришла в движение. Богдан материализовался прямо передо мной, двигаясь гибко, как кугуар, прижимаясь всем телом к земле, как будто весил тонну и в то же время был мягко невесом. Он балетным движением мазнул правой ногой и здоровенный небритый черт перед нами упал, будто скошенный стальной балкой. Я до сих пор помню тот хрустящий звук удара и то, как он молча, трупом падает вперед головой. Тень передо мной сжалась в пружину, сгустком, как ртутный шарик, накатилась на второго с невероятной, киношной быстротой. Второй успел только поднять руки, но кулаки Богдана летели ему в живот, в пах, в грудь и печень, и даже когда он захрипел и начал валиться, Богдан продолжал, азартно хакая и выплевывая свои несуразные, как заклинания, слова, забивать его в сырой осенний Питер.
После того как соперник с глухим стуком упал на спину, Богдан с каким-то сладострастным удовольствием продолжал бить его, лежачего, в голову, словно пытаясь оторвать ее.
Все это время я стоял с открытым ртом и слышал за спиной сдавленное сипение третьего. А потом Богдан повернулся, и я увидел его белое, как у покойника, неживое лицо, на котором двумя блюдцами сверкали налитые беспощадной звериной яростью глаза. Он смотрел сквозь меня, сжимая и разжимая тонкие, бескровные, некрасивые губы – на третьего. И мне было так страшно, что сейчас он перестанет видеть разницу между мной и тем третьим, который пыхтел у меня за спиной. Скользящими шагами Богдан приблизился, перешагнув через два тела, и облизнул нижнюю губу. Было в этом что-то омерзительное и я вдруг вспомнил, что видел, как точно так же облизываются волки, когда добыча уже сбита с ног и бестолково машет копытами, и уже нет сомнений, что скоро можно будет впиться зубами в еще живое тело.
