Не я один это понял. За спиной раздался какой-то звук, я отскочил, а третий, подняв руки, делал странные движения, словно хотел встать на колени. Теряя голос, он просил не бить его. Слезливо, сквозь прокуренную глотку просил извинить. Здоровенный, выше меня и крупнее в два раза, он готов был обмочиться. И я был на секунду уверен, что все кончилось, но быстро понял: то, что третий не сопротивлялся, вызвало у Богдана ещё большую ярость. Побелев еще сильней, он с места прыгнул ему куда-то в живот, но веса в нём не хватило, чтобы сбить с ног, и тогда он, рыча, запрыгнул тому на грудь и начал наотмашь бить головой в лицо. Он бил и кричал что-то, пока противник, хотя никакой он уже был не противник, не рухнул. А Богдан держал его за отвороты дрянной куртки и все бил и бил, и в сумерках черными сгустками разлеталась кровь.
В тот момент я внезапно осознал себя и побежал. Я был уверен, что он их сожрет там, растерзает, а потом примется за меня. Наверное, быстрее, чем тогда, я не бегал ни разу. В ушах стоял хруст ударов. Образ маленького, щуплого Богдана, рвущего на части этих троих, не давал мне ни спать, ни есть весь следующий день. Сославшись на слабость, я не пошел в школу, в ужасе думая, что там будет он, будет ждать меня в своей безразмерной худи. Храбрецом я больше себя не чувствовал. Никогда.
Псина огромная. Не пес, а просто какой-то медведь. Здоровенные короткие лапы торчат из меховой шубы, на морде, утыканной огромными клыками, светятся бешенством маленькие, налитые кровью глаза. Пес не рычит, не лает – он вибрирует, глядя на меня, и я чувствую захлестывающий меня до самых пяток ужас. Я жду, окоченевший от страха, пока он прыгнет, а он ходит кругами, медленно и бесшумно переступая с лапы на лапу, не отпуская меня своими шипящими глазами ни на секунду. Шуршат под моими босыми ногами листья, я на мгновение отвлекаюсь на хруст ветки, а когда поднимаю глаза, он уже летит на меня. Сто килограммов мышц рванулись с места, и пес, этот одноглавый Цербер, вцепился раскрытой пастью мне в лицо. Я кричу, захлёбываясь своей кровью, визжу, этот звук сливается с его рычанием, я чувствую, как он рвет с меня кожу, скальп… Я кричу еще громче и с криком вскакиваю на постели, царапая ногтями лицо и оставляя на нем вспыхивающие красные следы. Я разбрасываю ногами тонкое одеяло, путаюсь в нем, всё ещё чувствуя запах гнили из страшной пасти пса, и почти выпрыгиваю из постели. Я весь мокрый, настолько, что даже хватаю себя за промежность, испуганный тем, что мог обмочиться от страха. Кажется, нет.
Пот мгновенно стынет на мне, я зябко передергиваюсь, натягиваю в полутьме комнаты штаны и бреду в кухню. Автоматически открываю холодильник и свет лампочки освещает комнату. Я представляю на секунду, что если бы у полусгнившего лимона на верхней полке были глаза и чувства, то он каждый раз впадал бы в кому от страха, глядя на мое заплывшее спросонья лицо и тянущуюся к нему ручищу. Я даже успокаивающе глажу лимон сбоку, там, где гниль еще не тронула его. В холодильнике мертво. Дохлый лимон восседает на полке, полпачки кетчупа и одинокое, сваренное много дней назад яйцо. Собрать из этого что-то съедобное я точно не смогу, поэтому я включаю чайник, ломаю пальцами блин пуэра и сажусь на холодную кожу барного стула. Чайник уютно урчит, я выдыхаю, но сон не отпускает до конца. Я словно слышу поступь этого Баскервильского Чудовища, его шипящее волчье дыхание. Я вглядываюсь в темноту коридора – там никого нет. Встаю, спотыкаясь на теплом паркете, наливаю себе чай, чувствую его землистый запах и медленно успокаиваюсь.
Этот сон преследует меня уже много лет. Каждый раз я молюсь, чтобы не моргнуть, не отвлечься – я знаю, что как только отпущу его взгляд, пес бросится и вцепится мне в лицо. И каждый раз что-то происходит – то ветка, то муха, то раскат грома, и каждый раз он грызет мне голову, а я просыпаюсь, крича.
Взгляд падает на фото в углу стола. В простой алюминиевой рамке пожелтевшая за пятнадцать лет фотография. На ней четверо – трое парней в одинаковых черных бомберах, и чуть в сторонке девчонка с презрительным выражением лица картинно опирается на столб. Парни лыбятся, обнимаясь – на всех пожухлые разноцветные джинсы, на заднем плане видна перечеркнутая красной полосой табличка «Санкт-Петербург». Железнодорожная насыпь, бесцветный дождь, наглые и счастливые глаза.
