Посередине стою я, чуть приподняв ногу, словно в балетном па. Пятый фотографирует. Я хорошо помню, как он приволок фотоаппарат, мы долго рассматривали его, дивясь лакированному пластику, а Анька презрительно сказала, что уже такое видела. Она все время так говорила – всё у неё было, всё она умела, везде она бывала. У Аньки, в отличие о нас, голодранцев, была богатая семья. Две машины, квартира, дача с паркетом глубоких темных тонов, с креслом-качалкой, с камином. Мы иногда, под Анькино настроение, ездили на ту дачу и ужасно напивались. Так вот, Костя принес фотоаппарат, а поскольку никто кроме него не умел им пользоваться, он нас и сфотографировал, и на снимке его не осталось. Но на темном от времени заднике фото написано: «От Кости». Вот я и смотрю на эту фотографию каждый день. Я так привык к ней, что просто не замечаю – она как часть моей серой комнаты. Но вот сейчас, покрытый липким потом, я с разбегу падаю в воспоминания.
Звали его Шарап. Я до сих пор не знаю, было ли это имя, сокращение от фамилии или просто прозвище, погоняло, кличка. Мне было все равно – Шарапа я воспринимал как современное мне божество. У него было волчье лицо и повадки гепарда. Он все время находился в движении – когда ел, когда говорил, казалось, даже когда спал. Он выглядел как хищное животное, словно его прямо из саванны телепортировали сюда, в серый бездушный Питер начала двухтысячных. Здесь, в декорациях к фильму «Брат-2», Шарап не нашел для себя ничего лучше, чем вцепиться миру в мясистую жирную голень. Шарап был современным революционером, членом одного скрытого глубоко в подземельях Питера экстремистского движения.
Между нами лежала перепечатанная плохим способом книга «Пособие террориста» Маригеллы. Это такой милый учебничек о том, как себя вести, что кушать, как пить, куда стрелять и как свергать правительство. Я трогал книгу, как Библию, поглаживая плохо склеенные листы. Шарап смотрел на меня, усмехаясь. А потом сказал, что я должен все сделать сам. Найти друзей, увидеть врагов. «Но самое главное, – он посмотрел на меня, прямо мне в лоб, – самое главное – ты должен достать оружие. Понял?». Я кивнул, не глядя. Мне было шестнадцать лет, я ненавидел мир и готов был умереть за идею. Любую. Я облизнулся, пожал Шарапу руку, спрятал книгу за пазуху и побежал показывать ее ребятам. «Оружие, у нас будет оружие!» – орал я про себя. «Мы всех разорвем!» – кричал мой жаждущий революции мозг…
Мы окружили участкового, как гиены падаль. Участковый был безразмерный, со свисающим через ремень жирным животом и потный от подмышек до промежности. Мы каждый день видели его, шляющегося через двор. Маленькие свинячьи глазки, картофельный нос и грубо налепленные сверху на всю эту биомассу волосы цвета конского навоза. Натуральный хряк. За человека мы его не считали, как и он нас, злых подростков. Поэтому когда умный человек научил нас, что «оружие каждый себе добывает сам», мы переглянулись и решили напасть на него. Нашей целью был утонувший в складках у него под пузом ПМ в кожаной кобуре.
Три дня мы выслеживали бедного мента, и вот наконец решились. Залегли у его парадной, спрятавшись за припаркованной грязной «девяткой». Натянули на головы шапки-пидорки с прорезями для глаз. Страшно было до одури – до того, что руки дрожали, что хотелось бежать без оглядки. Костя надел на руку блестящий матовый кастет – он всегда дрался с кастетом, так уж заведено было. У Кости был безумный отец, который, напиваясь, пытался бить его и мать. Это успешно удавалось ему, пока Костя не вошел в силу и внезапно не дал отпор. Это я подарил ему этот кастет, выкрав его у деда. В тот же вечер Костя выбил отцу шесть зубов и не выпускал с тех пор из кармана железного побратима. Мы подобрали взятые с собой бутылки от шампанского. Наш план был прост, проще некуда: прыгнуть сзади, оглушить, сорвать пистоль и рацию, притороченную к груди, и сбежать через дворы.
И вот Костя прыгнул вперед, замахнулся, чтобы ударить мента чуть ниже того места, где заканчивается затылок, но в последний миг участковый на сантиметр повернул свою массивную, заплывшую башню, и Костя просто ударил его в шею, сильно, но неточно. Мы выскочили и встали вокруг него, словно облитые чернилами в своих масках и бомберах. Участковый неожиданно резво для такой туши развернулся, одной рукой судорожно дергая пистолет из кобуры и путаясь в жировых складках. Мы озирались – плана, как быть в таком, случае у нас не было.
И тогда Даня, старый добрый друг Даня с каким-то неестественным визгом замахнулся и резко ударил его бутылкой, попав в щеку и челюсть. Брызнула кровь, участковый заверещал, а мы, словно сорванные пружины, набросились со всех сторон, тыкая в него кулаками, ботинками, хватая за руку, копошащуюся у кобуры. Он орал, заливал все вокруг кровью и пытался отползти. На заднем плане закричала Анка, стоявшая на стреме. В окнах стали появляться лица перепуганных шумом людей, он смотрели сверху на нас, похожих всех вместе на паука с жирным телом и множеством гибких, ломких лап вокруг.
