Мы били, а участковый все голосил и рвал руками от нас кобуру. И вдруг я услышал лай. С балкона первого этажа на нас смотрела, немая от ужаса и летящей во все стороны крови, женщина – совершенная замарашка, серая, неуклюже-бессмысленная. Но рядом с ней, надрываясь лаем, на задних лапах стоял огромный пес. Больше похожий на перекачанного стероидами медведя, зверь уже даже не лаял, а гудел какой-то яростной вибрацией. Даня снова замахнулся бутылкой, я успел подумать, что сейчас этим ударом он просто размозжит менту череп, что всё уже идет не так, и тут женщина на балконе вдруг закричала, тыча в нас пальцем: «Дима! Дима! Арес, фас, фас, Арес!».
Дальше мир раскололся. Трещина прошла прямо под гигантской лапой среднеазиатской овчарки, которая одним гигантским прыжком перемахнула бетонный заборчик балкона и сразу оказалась среди нас. Даня ударил пса бутылкой, уже занесенной на участкового, но собака даже не заметила этого. Через мгновение пес снова прыгнул. Он, как борец-вольник, всем корпусом, всей своей массой ударил меня в грудь. В меня как будто врезался поезд – воздух щелчком вылетел изо рта, и от боли я на секунду потерял сознание.
Арес юлой крутился между парнями. Он вцепился Дане в руку с бутылкой, разорвав ему одним укусом связки, сухожилия и сломав кость, прыгнул на машущего бесполезным кастетом Костю, а Даня с криком завалился на спину, отползая в позе зародыша. Я не увидел, что случилось за мельтешащими руками и шерстью, но раздался какой-то визг, и Костя упал. Богдан тащил Даню, едва перебирающего ногами, в сторону дороги, Костя лежал без сознания. Я пытался подняться, когда мне на грудь прыгнуло это чудовище. Оно придавило меня лапами, склонившись так, что я чувствовал его вонючее дыхание, на меня капала его слюна, и глядя в наполненные безумием глаза, я понял, что сейчас он просто сожрет мое лицо. Это был не ужас, это было оцепенение смерти какое-то.
И вдруг все исчезло. Я открыл глаза. Надо мной урчал пес, а над ним, держа его прямо за толстую шкуру и зажимая себе глубокую, сочащуюся кровью царапину на шее, стоял тот жирный мент. Он что-то примирительно говорил собаке, а за его спиной, рыдая, стояла на коленях прямо в крови та женщина с балкона. Собака рыкнула на меня и подскочила к ней, тыкаясь по-щенячьи в зареванное лицо…
Ящик деревянный и довольно старый. Это подарок моего давнего кореша – Эдика. Сверху витринка, под ней шесть небольших выдвижных полочек. Это мой сундук с сокровищами. На нем гравировка – АЕ 30. Тридцатилетие, значит, мое было, когда мне вручили этот деревянный чемодан и я, радостно пыхтя, свалил в него мои ценности. И каждое утро я прохожу мимо, открываю его и беру одну из них с собой.
Мой дед, величайших из великих человек на земле, наклонился ко мне, сверкая ранней загорелой лысиной, и протянул мне нож. Маленькую перочинную бздюлину. Бестолковый китайский ножичек дед раскрыл передо мной, восьми или девятилетним, с такой торжественностью, словно в самураи посвящал. Я неловко улыбался и умирал от восторга. Дед сказал, что нож всегда должен быть со мной. Дед сказал, что нож для мужчины – важнее трусов. Дел сказал – на, возьми этот нож, и пусть он будет твой. И я взял его, обслюнявил от восторга и с тех пор вот уже двадцать пять лет у меня в кармане всегда есть нож.
Одеваюсь я быстро. Пять минут – и я уже готов выходить. Я сажусь на корточки, одетый, и начинаю перебирать сотню своих складных ножичков, выбирая тот, с которым пойду сегодня. Я как модная девушка перед свиданием выбираю туфли: этот я вчера брал, этот со штанами не смотрится… Но важнее другое. Важнее память. Я покупал, менял, выторговывал эти ножи всю жизнь. И часть из них – просто сталь. А часть – память моя. Скорбная, счастливая, веселая. И я, поглаживая стальные ребра каждого из них, погружаюсь в воспоминания, как в омут, в топь безвременья.
…Это даже не нож. Просто короткий ублюдок, кусок стали, заточенный с одной стороны и обмотанный когда-то черной, но посеревшей от времени изолентой, с другой. Я беру его в руки аккуратно, почти нежно – он точно выходец с зоны, любовно обточенный мозолистыми руками уголовника. Мне было четырнадцать лет, я шел, шкрябая берцами, из школы, и почти у дома меня остановил окрик. Даже не окрик, а хриплый голосовой всплеск. На остановке, полусогнутый, синюшный от пьянства, сидел какой-то взъерошенный черт. Он махал рукой – поди сюда, мол, малой. Опасливо, но с любопытством я подошел, и он хрипло, глядя под ноги, попросил сигаретку. Я вручил ему смертельный гвоздь в легкие, именуемый «Петр Первый», он благодарно кивнул, дернул спичкой и втянул в себя полсигареты за раз. Руки его, черные от татуировок, дрожали и дергались, и всего его трясло так, что, казалось, душа выходит. Может, так оно и было.
