…этот длинный. Иссиня-черный весь от лезвия до рукояти, злой нож – я носил его редко с собой. Уж больно дорого достался мне этот клинок. Я помню, как торговался с коллекционером-владельцем в «Шоколаднице» до тех пор, пока пена не пошла изо рта у обоих, и он сдался – уступил мне. Я гулял с ним по набережной в наушниках, которые и сыграли со мной злую шутку. Мне дали сзади по башке, от неожиданности и боли я упал на колени, а чьи-то грубые тощие руки стали бить меня сверху, сбоку – я сжался в комок, и сил мне хватило только вытащить из кармана нож, и, отмахнувшись не глядя, почти по середину черненого лезвия воткнуть его в бедро человека, который, азартно дыша, пытался бить меня ногами. Я так и цеплялся за нож, торчащий из его бедра, таща на себя, разрывая ему вены. Как за перила держась за рукоять, которая так удобно села в ладонь, я поднялся. А он рухнул мне под ноги и орал, пытался что-то говорить на пустынной улице у Невы, и я хотел всадить ему этот нож в сердце, в горло, в выпученные глаза – и потом уже выяснилось, что он ошибся, обознался, перепутал – не меня он искал. Тогда я, помню, не пожалел его – вытащил нож из бедра, и сильно, наотмашь, по-футбольному ударил его ногой в голову…
Мы сидели и плевались. Высота, с которой мы с Андрюхой плевались, была относительно небольшой, метра два – высота перил заброшенного детского садика во дворах северного гетто на Просвещения. Было нам лет по пятнадцать – тот возраст, когда кажется, что все по силам, все возможно, и аромат взрослой жизни лишь тонким запахом неизведанной сирени ласкает нюх, а не падает на голову навозной кучей.
Так вот, казалось, что можно сделать все, что угодно, даже пошатнуть устои мироздания… поэтому мы сидели и плевались. Под нами и вокруг уже все было замусорено бычками и размазанными «парашютами» – это когда плюются очень далеко. Тончайшая техника на самом деле. Требует долгих тренировок. И я даже не могу сказать, что шел какой-то разговор интересный, вовсе нет. Просто не было дел – и вот именно так мы и сжигали эти мегатонны свободного от школы и домашних дел времени.
Было жарко до одури, но несмотря на это мы были экипированы по последней моде питерских гопников: черные бомберы с оранжевой нутрянкой, высокие кожаные Мартинсы и узенькие джинсы, обтягивающие наши худющие лодыжки. Понт и все дела.
– Слушай, – внезапно выйдя из комы, Андрюха поднял свою овальную голову, – а ты о смерти думаешь?
Я тут же задумался о смерти.
– Думаю, – признался я, и подумав для приличия еще немного о смерти, утвердительно кивнул головой, – а ты?
Андрюха помолчал – для значительности, видимо, но к этому я привык. И сообщил мне сокровенно:
– И я думаю.
Мы помолчали, словно оплакивая наши скорбные мысли. И я аккуратно, пальпируя, спросил:
– И что ты думаешь о смерти, Дрон?
Он долго, ну просто одурительно долго молчал, и я уже собрался повторить свой вопрос, когда он неожиданно повернулся ко мне всем телом, шаркая бомбером, посмотрел неожиданно внятно и сказал:
– Пока что, я думаю что мы никогда не умрем.
Он отвернулся, сплюнул печально, и почти неслышно добавил:
– Хотя полагаю, что все так думали.
Он ошибался тогда. Как и все, кто умерли. Мы, те, кто сидел там, попивая дешевое, отдающее мочой пиво. Мы, те, кто смеялся над шутками, обнимающиеся от восторга жизни, от счастья того, что вот он мир. И он весь наш. Мы все умерли. Тогда или позже, но умерли. Кто-то быстро, кто-то мучительно переродившись. Никого из тех, кто был там с нами, не осталось. И одним из первых умер я.
Ребенок орал, не переставая. Я как робот ходил, качал его, своего любимого сына, а он не переставая орал. Я ненавидел его в этот момент. Весь день была страшная жара, я работал с семи утра, потом сбегал на две лекции и, вернувшись на работу, просидел до самой ночи, выслушивая нападки своего тогдашнего шефа, крики бухгалтерии, и проклиная себя за то, что дошел до этого. И вернувшись домой, одуревший от усталости, весь мокрый от пота и от злости, я с порога попал в пронзительный детский крик годовалого своего сыночка. Это был не просто крик. Для меня это был сигнал сожженной моей юности, просранной, как я думал в тот момент, молодости. А он все кричал, а я качал, и слезы какой-то бестолковой обиды накатывали на меня. Мне было девятнадцать лет. Всего девятнадцать лет.
Тощий, нескладный, с воспаленными от недосыпа глазами, я ходил по крошечной убогой кухне вонючей квартиры на Васильевском острове и качал своего сына Андрея. Плоть от плоти своей, но в ту секунду – просто орущий куль из пеленок. Я хотел откатить все назад, вернуться в тот садик, плеваться, болтать ни о чем и чувствовать, что мир станет моим и мы никогда не умрем. И чтобы ничего этого сейчас не было – грязной посуды, пеленок, кричащего сына и ворчащей жены, вони какашек и простыней – всего этого. А он все кричал и кричал…
