На большой перемене мы вывалились во внутренний двор школы и всей толпой начали курить, плеваться и вызывающе громко материться, ежась в тонких черных бомберах. Девочки стайками стояли тут же, и делая вид, что мы их всех раздражаем, курили сигареты потоньше и плевались более аккуратно. Во двор въехала черная тонированная девятка, из нее вывалились трое классических для того времени молодых парней в расхристанных кожаных куртках и с цепочками на груди – сейчас так выглядит карикатура на бандитов того времени. Тогда же было не смешно. Распихав нас плечами, они подошли к нашим одноклассницам и стали лапать их за задницы. Девочки испуганно и тихо просили отойти, а те трое, как хозяева, гоготали, пугая их и нас, шлепали школьниц, выбирая ту, которая поедет с ними. Мы, еще минуту назад такие самоуверенные, стояли, как политые говном, под умоляющими взглядами наших одноклассниц, и не знали, что делать.
А потом вышел Кайло. Никто не обратил на него внимания. Он подошел, глядя поверх голов своими спокойными голубыми глазами и держась за лямки рюкзака обеими руками, словно ученик младших классов. Он не опускал глаз, не жался к углам. Посмотрев по сторонам, он аккуратно снял с себя рюкзак, положил его на землю, а потом так же аккуратно положил сверху куртку. Подошел к месту событий и, не вступая ни в какой разговор, взял ближайшего парня за рукав, повернул его к себе и ударил локтем. Ударил коротко и сильно. Движением, которое, по видимому, делал тысячи раз. В наступившей тишине тело сползло к коленям Кайло, а он ударил лежащего в пах. Тот захрипел, хватая себя руками в попытках защититься. Кайло не пытался добить его, не проявлял какой-то особой жестокости. Он словно делал свою работу. Скучную, но нужную. Затем наш одноклассник спокойно переступил через тело, и когда оставшиеся двое ублюдков заметили его, было уже поздно. Кайло превратился в какой-то механизм, очень неприятный для окружающего мира. Он бил. Бил руками, ногами, головой. Не в исступленной ярости, вовсе нет – он бил их, как будто так было нужно. Словно наказывал несмышленых детей – бил за дело.
Мы все прижались к стенам внутреннего двора, из дверей уже бежали учителя, а Кайло с такими же холодными, как и всегда, глазами, повалил обоих и методично забивал их по очереди ногами. И только когда все трое перестали двигаться, елозя в лужах собственной крови под колким моросящим дождем, он остановился. На нем повисла наша учительница математики. Секунда тишины, а потом все пришло в движение – девочки завизжали, мы заорали, бегая бессмысленно по двору. Спокойным остался только Кайло. Он неторопливо надел куртку и рюкзак и под конвоем наших учителей вернулся в школу. Примчалась милиция и скорая. Парней собрали по частям и с трудом втащили в машину скорой – ни один из них не смог сам встать на ноги.
Потом было очень стыдно и страшно. Мы ходили в школу, стесняясь смотреть в глаза нашим девочкам. Мы бродили по улице молчаливыми толпами. Одному из тех троих Кайло сломал челюсть в пяти местах, и тот больше никогда, по слухам, не сможет говорить нормально, а второй, который получил между ног, уже вряд ли станет отцом. Я вспоминал тот звук, с которым он бил их. Вспоминал его ледяные и спокойные глаза. И ту невероятную уверенность, с которой он все это делал. Но ведь это я был крутым, а не он. Это я был классным, смешным забиякой, и нравился девочкам. Я, а не Кайло.
Кайло появился в школе через неделю. Он встал рядом с нашей классной руководительницей, которая, заикаясь, сказала, что Кайло вынужден переехать в другой район. Все молчали. И тогда Кайло, мирно смотревший на нас поверх голов, усмехнулся. Беззлобно, но очень презрительно. Усмехнулся так, что мы, дворовые гопники, опустили глаза к партам. И сказав «Всем до свидания», он ушел.
Я встретил Кайло много лет спустя, когда уже занимался организацией боев без правил. Сидя на турнире в Москве в многотысячном зале, прямо у ринга, я вдруг понял, что боец, который методично избивает своего соперника – это Кайло. Он дрался на ринге точно так же, как делал это тогда во дворе нашей замызганной школы. Спокойно, хладнокровно, не давая ни единого шанса. Он так же стоял и ждал, пока рефери поднимет ему руку под рев толпы болельщиков, так же, не мигая, смотрел перед собой льдинками глаз, пока его противника приводил в себя врач. И так же безэмоционально сказал «Всем спасибо», когда ведущий попросил его сказать пару слов. А потом он заметил меня. Прошло не меньше десяти лет, но он меня узнал. Он ровно на секунду дольше задержался на моем лице, а потом усмехнулся точно как тогда. Точно так же унизительно мазнув меня своей усмешкой, словно вытерев грязные руки о мой модный пиджак. А я так же, как тогда, опустил глаза в пол и остался там сидеть, размазанный воспоминанием и собственной трусостью.
