Чтобы никого не обижать, я не буду называть школу и город, в котором это случилось. Скажу лишь, что в той школе я проучился рекордные три года – практически старожил! Не могу сказать, что школа была хорошая, но уж какая была. Воспоминания о ней все равно сладкие: первая любовь, первые свидания, первая сигарета – все это до сих пор вызывает у меня счастливую улыбку. Беззаботная юность! Так вот, в этой школе было аж пять одиннадцатых классов, в каждом человек по тридцать. За редкими стычками в мужских туалетах и на улице жили мы довольно дружно. Хулиганы были хулиганами, отличники – отличниками, и со временем ничего не менялось. Так и жили мы, предаваясь лучшему, как я сейчас понимаю, времени во всей жизни. Хватило на сигареты – прекрасный день. Осталось на еду – лучший день. Поцеловался с девушкой – можно помирать.
Сейчас, просыпаясь в холодной постели и захлебываясь слюной от желания заработать еще, я почти не вспоминаю те дни. У меня болит голова, болят травмированные конечности, а самое главное, в моем воспаленном разуме бьются постоянные переживания за завтрашний день. Как и любой другой, я никогда не ценил время, не ценю его и сейчас. В моей жизни не было людей, которые бы научились ценить свою жизнь прямо сейчас. Всегда почему-то кажется, что, может, завтра станет лучше. Но речь не об этом.
В старшем уже классе к нам пришел учиться парень, наш ровесник. Он был килограммов на двадцать крупнее меня: широченная спина, здоровенные руки, не помещающиеся в рукава футболки… Прибавьте к этому ледяные голубые глаза и постарайтесь понять наше изумление, когда эта двухметровая махина густым басом назвала свое имя – Максим, а наша классная руководительница, глядя ему в верхнюю пуговицу, сообщила, что у нас «новенький мальчик». «Мальчик» не курил и не пил, общался с нами урывками. Казалось, это от напряжения, оттого, что он новичок – я знаю и давно привык к этому тягостному чувству, что ты тут чужой. В новой школе оно преследует очень долго.
Потом стало ясно: просто этот парень именно такой. Наблюдая за его спокойными и уверенными движениями, мы поняли, что товарищами нам с ним не быть. Это чувство усилилось, когда он пришел на первый урок физкультуры. Снял футболку, обнажив бугры мышц, покрытых венами, и, пока мы надевали носки на тощие ноги, бегал по залу со скоростью Хендай Элантры, мерно дыша носом и не обращая внимания на наши ухмылки. Он отлично играл в волейбол, баскетбол и честно выполнял задания нашего престарелого физрука, единственного, кто влюбился в этого парня с первого взгляда. Мы прозвали того «Кайлó» – смесь Кая из «Снежной Королевы» и слова… ну, вы поняли, какого слова. Он не обращал на нас никакого внимания – приходил вовремя, учился ровно, уходил сразу после уроков. Мы, местные гопники, не поддевали его, а он не набивался к нам в приятели. Ни к кому из нас. Как-то раз меня посадили с ним за одну парту, и за все 45 минут урока Кайло не сказал ни слова, ни разу не повернулся ко мне. Он молча и спокойно смотрел на доску, записывая то, что нужно было записать, слушая то, что нужно было слушать. Как машина. Робот.
Так мы и жили в молчаливой уверенности, что Кайло не в себе. Шел 2000 год, времена были довольно дикие. Дешевый алкоголь, бесконечные наркотики на улицах и пистолеты ТТ, которые можно было купить прямо на рынке у метро Просвещения. Новости об убийствах, изнасилованиях и других милых вещах приходили каждый день. О них мы узнавали друг от друга и из телевизионных передач – с интернетом тогда было туго. Мы шлялись по дворам и подворотням в поисках чего-то интересного. Мы, но не Кайло.
Он вставал с последним звонком, мерно двигая своими огромными ногами, не быстро и не медленно шел куда-то в неведомые, но явно очень скучные для нас места. Ледяные его глаза не вызывали желания спросить, чем он занимается. Девочки поначалу млели, глядя в них, и еще больше – на рельефный пресс Кайло, но быстро решили, что он голубой, так как он равнодушно проходил мимо их заигрываний и накрашенных подростковых ресниц. Ничего его не брало. И мы просто забыли, что он у нас учится – ну есть и есть. Мы все, каждый по отдельности и особенно вместе, как дворовые псы, сильные только в стае, были слишком круты для него. А он был для нас слишком «не крут», что, кстати, совершенно разные вещи.
Большую часть времени мы рассказывали друг другу о том, что натворили, кого победили, кого обманули. Мы пыжились, и сейчас, глядя на свою юность, я не очень понимаю, как меня не разорвало на куски от чувства собственной значимости. А Кайло – нет. Он жил какими-то своими принципами, своими мыслями, нам они были не ведомы и оттого казались глупыми и неуместными. До самого того мерзкого ноябрьского дня.
