В общем, дело было так. Простое в целом было дело. Одного убили. Нам было по восемнадцать, когда в коматозно-пьяной компании кто-то огрызнулся, нашел у папочки в престарелом серванте заряженный пистолет и, не раздумывая, выстрелил в Валеру с бедра, снеся тому половину черепа. Когда остатки Валериных мозгов вперемешку с костями оказались на стене, новоявленный киллер протрезвел, очень тихо вышел на балкон, а затем уютно и ненавязчиво спрыгнул с 11 этажа. Окружающие, взбудораженные впрыснутыми в кровь легкими наркотиками, даже не сразу поняли, что все произошло наяву. Я в то время сидел в Москве, пытаясь наскрести денег на поезд в Питер.
Костя сидел на жестоком «хмуром», который тогда варили дагестанцы прямо в своих полуразрушенных норах на севере города. Он целый год сражался с зависимостью, но проиграл бой, сторчался до состояния амебы и потихонечку начал гнить заживо. Костя был тихим торчком – продал все, до чего смог дотянуться, подворовывал на рынке, несколько раз был жестоко бит азерами, которые держали торговые ряды, ночевал где-то на прокуренных вонючих квартирах. В одной из таких мы и нашли его, тихого героинового джанки – синего цвета, с остекленевшим взглядом и глубоко запавшими в череп глазами. Вокруг валялись такие же тела, но Костя укололся тогда в последний раз. Я хорошо помню момент, когда мы взвалили его мне на плечи – даже представить себе не мог, как сильно он высох. На заднем плане лежала Анечка, девушка Кости, в луже собственной блевотины, окунув в нее спутанные волосы, и невидящим глазом смотрела прямо перед собой. Ее судьба, сжиженная до капли героина, канула в общество питерских наркоманов, как в колодец.
Костю мы тогда вытащили из парадной, а потом долго стояли в грязно-серой питерской пробке с его трупом в машине. Мне не хотелось, чтобы его нашли в том доме среди засохшей рвоты, вони горящего герыча и табачного дыма. А еще я помню, как смотрел на меня отец Кости, когда я позвонил ему из машины и он спустился. Помню, как мы отошли на несколько шагов, испугавшись, что он может вытворить что-то. А он не вытворил, он смотрел в машину, а потом сел на мокрый от дождя асфальт и заплакал, уткнувшись в колени. Мы стояли, не зная, что делать. Не вытаскивать же труп на улицу, хоть это и Костя, наш друг. Правда, нашим другом Костей он перестал быть, когда наркота превратила его в ничто, в холодное иссохшее тело. На самом деле он стал Ничем задолго до того, как мы влезли в ту квартиру. В тот миг, когда герыч побежал по его вене впервые, он перестал быть частью мира людей.
Даня был скинхедом. Сильным, смелым, ловким – всю свою жизнь Даня тратил на то, чтобы тренировать свое тело. Даня последовательно изучал способы бить и причинять другим людям боль своими небольшими, но словно выкованными гномами из редкой стали горы Смауга кулаками. Даня всегда был готов драться и тогдашнее время чуть ли не ежедневно предоставляло Дане эту возможность. К сожалению, мозги Даня тренировать уже не успевал: что такое Гитлерюгенд, в чем разница между скинхедами, фашистами и нацистами он не знал – и знать не хотел. Умные взрослые дяденьки, заприметив Данино мастерство бить людей, подарили ему высокие берцы, куртку бомбер, а с ними совет побриться наголо и бить только тех людей, которые отличаются от Дани цветом кожи, говором и длиной щетины. Таких было много на рынках, в ларьках и фруктовых киосках. Даня и его новые друзья, внешне неотличимые друг от друга, ходили, налепив на плечи бомберов кельтские кресты, в поисках врагов каждый день, как на работу. Данины кулаки покрылись мозолями и кровью тех, кого он считал нечистыми. В редкие минуты осознанности Даня ходил на собрания, где горячие ораторы воздевали руки к небу и призывали к «России для русских».
Это продолжалось очень долго, пока в порыве безнаказанности Даня и компания не избили совсем молодого кавказца – подростка, который учился в соседней школе. Накидав беззащитному парню по соплям, Даня плюнул ему на голову и скучливо пнул ногой – драться с такими было уныло, а противники посерьезнее попадались все реже. Это было заблуждение, потому что на следующий день братья азербайджанского подростка, покалеченного во славу арийской расы, встретили Даню у парадной. Его кулаки и реакция не помогли: Даню много раз пырнули ножом и бросили прямо там. Там он и остался, пока не нашли случайные соседи. Унылые милиционеры, которые разбирали дело, выслушали пару историй о Даниных геройствах и быстро потеряли к нему интерес. Избитый Даней подросток и его братья исчезли в недрах кавказских диаспор, а Данины друзья долго пили во дворе павшего товарища, вскидывая руку в фашистском приветствии, и даже совершили пару дерзких избиений своих расовых врагов на рынке у метро Озерки, замызгав кровью асфальт. Но Питер – город выносливый, и дождь смыл все в тот же день.
