Вадик молчит. Может оглох? Смотрю, кивает. Я достаю мешок со льдом и кидаю ему через стол, он прячет с гримасой боли его между ног. Я наливаю в граненый стакан виски – кто-то из давних гостей не допил, и протягиваю ему. Он смотрит недоверчиво, выхватывает стакан и опрокидывает, не морщась.
– А ты? – я отрицательно мотаю головой.
– Не пью.
Он протягивает стакан обратно и я наполняю его до половины. Теперь он цедит виски медленно, закрыв глаза, молча. Иногда он касается раны на плече и вздрагивает. Так мы и сидим. Мне сказать все еще нечего, а ему – уже нечего.
Вибрирует телефон. Он поднимает руку и прижимает его к уху.
– Я скоро приеду, – отвечает он тихо кому-то. – Да-да, все нормально. Просто задержался. Скоро буду.
Вешает трубку и неожиданно жестко смотрит мне в глаза.
– Жена звонила, – он акцентирует на первом слове, —ждет на ужин.
Я не мигая смотрю на этого, в общем, смелого и прямого парня, которому не повезло. Сказать ему, что я сожалею? Что все будет хорошо? Я протягиваю руку ладонью вверх, и он кидает в нее вторую пару моих ключей, которую я в припадке опоздания швырнул его жене, сонно валявшейся в моей постели, чтоб она закрыла за собой дверь. Она забыла оставить ключи консьержу, а может, и не забыла, а не захотела.
– Еще выпьешь? – он молчит, и я наливаю ему еще.
– Пишет она тебе, – спрашивает он тихо, – пишет, что скучает?
Она пишет. Пишет, что скучает, пишет, что хочет, пишет грубые и сексуальные пошлости, сдабривая их фотографиями из душа. Теперь я представляю, как она прячется от этого парня, чтоб сообщить мне, что ждет встречи, как он в это время играет с сыновьями – и меня передергивает.
– Ты это… – я не знаю, что сказать. – Я не знал, в общем.
– А знал бы? – он не пьянеет, а, кажется, наоборот, стекленеет четкостью взгляда. – Если б знал?
Он машет устало рукой, снова смотрит в стакан.
– Лучше бы ты меня зарезал здесь, – вдруг отчетливо произносит он, и я вижу, как в виски капают опять его крупные слезы.
Я помню. Помню единственный раз, когда я плакал из-за женщины. Как я рыдал в метро, в вагоне. Помню ту жуткую боль потери – и мне сейчас жалко его.
– Давай отвезу тебя?
– Не надо. Сам доберусь. Просить тебя больше не трахать ее имеет смысл? Или ты совсем уебок?
– Больше не буду, – я спокойно проглатываю оскорбление. Что ему еще остается, кроме как оскорблять меня? – так что разбирайся с ней дальше сам. Ножом только не бей.
Он, охая, влезает в разорванную рубашку, надевает куртку и уходит, не глядя на меня. Я механически смачиваю половую тряпку и вытираю кровь из прихожей. Как будто свинью тут резали. Вижу – под стулом что-то валяется. Нож, которым меня собирались кромсать час назад. Нож перочинный и тупой. Мда. Долго бы он меня им пилил – усмехаюсь, хотя на душе тошно, кидаю нож на стол.
Вибрирует телефон. Сообщение от «Карина Психоаналитик» – так я ее записал. «Как ты, зверь?» – гласит текст. К нему приложена фотография в черном кружевном белье в отражении огромного зеркала. Черные волосы струятся по груди и спине, глаза блядские смотрят в камеру. «У тебя бинты есть? “Спасатель”?». «Что случилось?! Поранился?» – смс искрит заботой. «Нет. Не поранился. Поранил – это было», – я блокирую ее контакт и злобно швыряю телефон на диван. «Уебок, уебок… А сами-то!» – думаю я. Одна тут голая скакала, второй чуть меня на фарш не покромсал ножиком своим. «Охуенно день прошел», – думал я, вытирая остатки крови в ванной. Уебки, блядь…
***
– Сашка, у меня к тебе очень сильные чувства, – сказала Катя, актерски дрожа голосом, – но ведь я хочу как в сказке, понимаешь? – она смотрит на меня светлыми глазами. Поднимает ладошку и дует на нее:
– Чтоб вот так проблемы испарялись. Понимаешь?
Я не понимаю. Я вижу глупость и ложь этих слов. Точнее, тогда я подумал, что я правда не сказочный персонаж. Ну то есть сказочный, но в сказке я могу быть только гоблином или Горлумом. А ей, видимо, нужен принц. Со своим багажом из двоих детей и проблем я укладываюсь, видимо, только в образ Ивана-Дурака из сказок.
– Но я безу-умно в тебя верю, – торопливо добавляет она, растягивая по-молодежному слова и натыкаясь на мое беспросветное молчание. И врет. Она видит мою недоверчивую усмешку, обижается наглядно, как по учебнику, закатывает до хруста глаза. Я иду рядом в тишине. Как лошадь, кошусь на нее и думаю, что же меня к этому привело. Что ж такого случилось в моей жизни, что я стал оправдываться за то, что я не принц из сказки, а всего лишь тролль-привратник. Я длинно сплевываю в черный асфальт, и она морщится. Принцы-то не харкают по углам. Я готовился к этому разговору, у меня были аргументы, я хотел быть с ней.
Но вот я смотрю на нее, как она «сдула» меня со своей ладони, и понимаю – пиздец. Она уже поставила точку и сейчас, переживая из-за моей реакции, просто сглаживает, пытается смягчить это маленьким обманом. Я уже взрослый. Я уже научился чуять женскую ложь. Я так и не научился чуять их логику, но я вижу, что даже этот разговор для Катьки уже мучителен. Она уже попрощалась со мной и наслаждается своей вольницей.
