Сидел я тут давеча в страдальческих мыслях, смотрел в стену и думал о бренности и тщетности бытия. И хотелось мне что-нибудь трогательное написать. Может быть, даже о любви, столь неблагосклонной ко мне. И тут я вспомнил, что есть на Земле обетованной большой фанат моего творчества – Серега. С Серегой нас связывают нежная любовь и дружба, помноженные на бездну взаимного сарказма. Благополучно сбежав от суровой российской реальности к морю и евреям, Серега стал еще более язвителен – он непрерывно исправляет ошибки в моих рассказах, комментирует их с умным видом, глядя в монитор чуть выпученными глазами под высоким лбом. И вот его я и спросил, мол, Серега, о чем бы мне, такому талантливому, написать? На том конце условного провода Серега, видимо, после вечерней иудейской молитвы, снизошел и сообщил мне: «Ну, у тебя обычно довольно нарциссические тексты. Напиши для разнообразия о каком-нибудь лютом зашкваре». Я опешил, несколько раз протер монитор, потом плюнул в него и сел писать. И если когда-нибудь где-нибудь вы найдете больше нарциссизма, чем в этом эссе, киньте в меня камень.
Есть у меня в Москве партнер, пусть будет Дима. Точнее, для меня он Дима, а для многих Дмитрий или даже Дмитрий Александрович. Крепкий, модно одетый, седой и по-хорошему злой мужик с огромным количеством деловой и жизненной силы. Мы познакомились почти десять лет назад, вместе сделали пару проектов, сдружились. Я жил в его богатом доме на Рублевке, катался с ним в Нью-Йорк, шлялся по Бруклину – в общем, отношения превратились из сугубо деловых в довольно доверительные. У Димы, раннего вдовца, остались двое детей – сын и дочь.
Дочь звали Лиза. На момент нашего знакомства ей было десять лет, а мне двадцать пять. Посему я всегда привозил ей конфеты, играл с ней в дурацкие игры и вообще вел себя как старший брат. Лиза радовалась моим приездам, изредка передавала привет через папу. Войдя в подростковый возраст, она стала высоченной красивой надменной девчонкой, которая уже почти не обращала на меня внимания, как на перешедшего в категорию «друг папы». Несмотря на это, я честно дарил ей подарки на дни рождения, а в ее двадцатилетний юбилей даже покатал на лошадях, которых я до смерти боюсь. Что-то там не срослось, и Дима попросил поехать вместе с ней.
Поэтому, когда в час ночи 13 февраля в моем телефоне высветился номер Димы, я искренне удивился. Несмотря на скорлупу агрессии, человек он очень хорошо воспитанный, поэтому я сразу схватил трубку, думая, что случилось ЧП. Дима пожевал сопли первую минуту и потом сообщил мне, что Лизу уже неделю как бросил парень, она рыдает, орет и грозится покончить с собой. На мои заверения, что все пройдет и у двадцатилетних девушек это бывает, он помолчал и спросил, помню ли я, как многим ему обязан? Я замолк и подтвердил. Он помолчал и ворчливо оповестил меня, что я могу частично закрыть свой моральный долг, если прилечу в Москву и свожу его дочь в ресторан на 14 февраля. Дочь его. Которая росла на моих глазах. Которая говорила мне «дядя Саша» и тыкала меня пальцем в нос, а я должен был гудеть как паровоз. Я категорически отказался, трусливо вжал трубку в ухо и начал умолять и канючить, что лучше я кого-нибудь убью. Дима строго прикрикнул и сказал, что только я могу спасти психику его молодой и прекрасной дочери. Тем более, он ей уже обещал. Тем более, это она сказала, что дядя Саша должен приехать и сводить ее в ресторан, где будут все ее друзья и тот самый парень. Я радостно предложить просто надавать парню по сопатке и никуда не ходить, но и это предложение было отвергнуто. Когда мои аргументы кончились, Дима крикнул в динамик, что меня встретят, и чтобы я оделся подобающе его принцессе-дочери.
Самолет огромным серебристым фаллосом вынырнул из облаков и стремительно начал падать в сторону «Внуково». Я в тысячный раз почесал шею под острым воротником черной рубашки. В темно-синем, зауженным в талии пиджаке в полоску я выглядел как родной, но неизвестный сын Вито Корлеоне. По крайней мере, мне так казалось. Стюардесса смотрела на меня заигрывающе, а я строил суровую рожу, обреченно поглядывая на взлетную полосу. На сходе с пандуса стоял черный и полированный, как гроб, Мерседес, а рядом водитель Димы держал табличку с моим именем. Я страдальчески швырнул сумку на заднее сидение, упал рядом с ней и попросил остановиться у цветочного лотка по пути. Водитель улыбнулся и сообщил мне, что букет уже в багажнике. В телефоне Дима слал мне последние инструкции и умолял вести себя хорошо. Я написал: «Дима, пошел нахер, я возвращаюсь», подышал над этой смс, удалил ее и исправил на безэмоциональное «Ок».
