Она услышала крик и вскочила с постели. Его рядом не было. Вокруг в предрассветном мареве качался ночной воздух. Оглядевшись, она не увидела его одежды и, внезапно испугавшись, выбежала на кухню. Там горела лампа, а за столом, голый по пояс, сидел он. Он уперся лицом в ладони и, вздрагивая безвольной спиной, хрипел что-то неразборчивое. Она с ужасом застыла, глядя на него. Подумала, что ему плохо, увидела побелевшие пальцы, которые впились в щеки и лоб. Он рычал, как волк-подранок, и она пугливо, в полшажочка подошла к нему вплотную. Прижала к себе его голову, как будто старалась услышать кипящие в ней мысли.
Он секунду еще всхлипывает и вздрагивает, и вот она чувствует, как он успокаивается. С изумлением она видит на столе две керамические кружки, обе полупустые, и чайник с заваренным свежим чаем. Где-то в глубине банки с медом, стоящей посреди стола, сверкает дешевая металлическая ложка. Она гладит черный бобрик его волос, смотрит на свои женственные длинные пальцы, ласкающие его голову. Она видит, как они начинают тускнеть с ногтей, исчезая, как пустота медленно захватывает ее кисти и локти, как она превращается в ничто, и вот уже не чувствует жара его тела, и только все смотрит на него. В последнюю секунду он поднимает голову и упирается в остатки ее бесплотного духа взглядом чернеющих от бешенства глаз.
Я встал со стула и кинул в раковину обе кружки. Тщательно помыл их, задумался над тем, стоит ли выливать чайник, и не стал, решив, что с утра использую заварку. Убрал полупустую банку с медом, удивляясь своей прожорливости. Придирчиво оглядел стол, протер его тряпкой и погасил свет, наощупь добрался до постели. Странно. Мне показалось, что я чувствую аромат женского тела, но я прогнал от себя бесполезные фантазии и завернулся в одеяло, как в спальник. Обнял подушку и уснул. Один.
Не умел. Не умел никогда я делиться с близкими людьми чем-то честным и сокровенным. Страшной карой я представляю разговоры о «важном». Исповедь – не мое. А вот так вот выплеснуть, как из кастрюли, свою боль на бумагу мне почему-то кажется проще, обезличенней. И вот они здесь – полились через край.
Я стоял у огромного, унылого и совершенно неуместного здания крематория. Серый бетон, как будто пропитанный дождем, длинные, выщербленные страданиями ступеньки в юдоль печали. Совершенно бесцветный питерский день – идеальная упаковка последнего пути. Ленточкой на упаковке этой трагедии был мелкий косой дождь. Я стоял у торца здания, равнодушно подставив щеку острым каплям, смотрел в огромные прожорливые ворота крематория и не мог заставить себя войти внутрь. Пальто намокало и тяжелело на плечах, где-то недалеко кто-то с визгом рыдал. «Смотри внимательно. Как быстро живое становится мертвым», – сказал как-то отец и выжег мне эту фразу в памяти. Вспомнив ее, я собрался и, медленно покачивая четырьмя гвоздиками, пошел внутрь…
Он не был добрым. Злой на язык, сильный, красивый мужик – таким был мой дед. Глубокие темные глаза смотрели с лукавой улыбкой даже когда он говорил серьезно. Я не любил его – я его боготворил. Самым ценным для меня была его похвала – когда широкая, грубая ладонь взбивала мои тогда еще кудрявые волосы, я таял от восторга. Он называл нас с сестрой «короедами». У него был миллион фраз, которых мы, мелкие, ждали с замиранием сердца, заранее готовые рассмеяться. Прошло пятнадцать лет, но я храню в памяти его улыбку, взгляд, его смех. Я шел с ним, приезжая на лето в Питер, растекаясь от счастья, что вот он – мой дед. «Мой дед великий человек, как же вы не видите!» – думал я. Он держал меня за руку, и моя ладошка тонула в огромной загорелой руке его. Сейчас я пишу это и горечь слез сжигает мне глаза. Ведь это не исповедь даже – это реквием.
Внутри полумрак. Так, видимо, принято – смерть в наших традициях не терпит света. Лишь тьма, холод и слезы. Воздух плотный – пропитанный печалью, он загустел за эти годы. Стайками стоят родственники и «провожающие». Деловито спешат по делам какие-то местные людишки, торопятся, не обращают внимания на страдание вокруг. Пахнет пирожками из местного кафе… почему-то каждый раз, когда я здесь провожаю кого-то, мне кажется, что истинный запах крематория – это запах горелого мяса. Эта мысль так крамольна, что я усмехаюсь, но замечаю невидящий и полный слез взгляд своей сестры. Словно сквозь пелену она наталкивается на меня, и мы обнимаемся. Я чувствую ее дрожь и стараюсь обнять ее крепче. Кто-то рядом бормочет что-то успокаивающее, где-то, я слышу, рыдает наша мама. А мы стоим. «Его больше с нами нет», – говорит моя сестра, уже почти взрослая. А ведь и правда, его больше нет.
