– Извините, – пробормотала она, – я уже ухожу.
Она хотела тут же ретироваться, но прозвучал резкий окрик:
– Стоять! – скомандовал он. – Это кто? Что она здесь делает? Почему она находится тут при разговорах офицеров рейха?
– Да ну, это местное быдло. Моет себе полы и пусть моет. Она же не знает немецкого языка.
Молодой офицер своей холёной, почти женской, ладонью с дорогим перстнем взял её за наклонённый подбородок и резко поднял его.
– А ну в глаза мне смотреть! – приказал он. Он держал девушку за подбородок, это было неудобно и унизительно. При этом он буравил её своими глазами так, что ей становилось жутко от этого взгляда.
– Кнопф, вы проверяли её? Вы продолжаете утверждать, что это местное быдло? Как её имя?
– Не знаю, как-то там её звали… Как тебя зовут? – спросил он у Валерии. Она пожала плечами и замотала головой, мол, не понимаю.
Вызвали офицера, который вёл хозяйственные дела в комендатуре. Он, заглянув в свой гроссбух, прочитал:
– Валерия Силанова.
Молодой офицер-задира, всё так же держа в своих руках её подбородок, торжественно объявил присутствующим:
– Так вот я вам сообщаю: это никакая не Валерия Силанова. Это наша с вами соотечественница Урсула Шварц, её родители были коммунистами и сбежали в Советский Союз. Мы учились с ней в одном классе и даже сидели три года за одной партой! Теперь она работает на коммунистов, на наших врагов! И она прекрасно знает немецкий язык! Она слушала ваши разговоры, когда вы об этом и не догадывались, она видела секретные карты и имела доступ к секретным документам! Это вы так проверяете людей? Это мне надо было приехать из Берлина, чтобы найти среди вас предателя? Рядом с вами засланка коммунистов, а вы болтаете при ней, что ни попадя. Да за такое можно под трибунал загреметь!
Офицеры стояли навытяжку, поняв свой прокол.
– Взять её! – распорядился молодой немец.
На запястьях Урсулы-Валерии щёлкнули наручники. Её отправили в гестапо.
Полина ушла проведать Милу, возможно, даже привезти её домой. Але нужно было срочно передать в Москву сведения, которые принесла Валерия из комендатуры. Сегодня она шла в лес одна, чтобы передать шифровку. Рацию уже перенесли в другое место. Домик-сторожка стал опасным.
Аля пробралась через заросли кустов и отрыла рацию там, где она была припрятана. Азбукой Морзе она стала настукивать: «Гитлеровское командование планирует соорудить по берегам реки Великой и Псковского озера оборонительный рубеж – линию «Пантера», где будут оборудованы бетонные доты, минные поля, врытая в землю техника – танки и пушки».
Быстренько отправив сообщение, она завернула рацию и прикопала её в том же месте. Всё надо было делать очень стремительно, чтобы опять не попасться тем, кто слушает эфир.
Возвращаясь из лесу, она шла окольными путями, специально проторёнными ими и только им известными, чтоб не встретиться с патрулём и не нарваться на немецкий пост.
Она уже подходила к знакомой улице, когда услышала негромкий оклик:
– Стой!
Аля от удивления остановилась и оглянулась. Её жестом звал к себе старичок из двора, мимо которого она шла.
– Иди сюда, – почти шёпотом сказал он.
Она с опаской подошла – мало ли чего можно ожидать от незнакомца.
– Ты, милая, из дома Кузьминых? Не ходи туда. Там гестапо. Всех забрали – и хозяев и девчонок твоих. Ищут что-то, обыск проводят, весь дом перевернули. Беги отсюда, спасайся. Мог бы тебя к себе позвать, да боюсь, что найдут. Уходи отсюда как можно скорее, пока они не напали на твой след!
Аля глянула в сторону своего дома. И впрямь там была какая-то суета, детальнее разглядеть было невозможно, потому что было очень далеко.
– Спасибо, дедушка, – пробормотала обескураженная Аля, обняла старика и помчалась назад, в лес.
Первым делом Аля хотела сообщить в Москву, что девушки арестованы, и просить дальнейших инструкций. Но оказалось, что во время сеанса связи их успели запеленговать и даже прибыть на место и найти рацию. Подходя к тому месту, где ею была запрятана рация, она увидела копошащихся там фашистов. Она прислушалась к их разговорам. Оказалось, что они заминировали рацию. Это означало, что рация потеряна. И Аля бегом кинулась бежать от того места, где были фашисты.
Собственно, деваться ей было некуда. Родных здесь у неё нет, знакомые были только те, кто был связан с ней подпольной работой. Но к ним нельзя – если начались аресты, надо быть втройне осторожным, она может привести за собой «хвост» и этим провалить всю организацию.
В населённых пунктах, там, где есть немцы, ей тоже нельзя появляться. Она сразу поняла, что если к ним пришли с обыском и арестами, то это означает, что искать будут всех, в том числе и её.
Но что же там произошло? Кто провалился? Или их предали? Вопросов без ответов была масса, и эта неизвестность разъедала душу. От мыслей о том, что её подруги сейчас находятся в гестапо и подвергаются пыткам, вообще не хотелось жить. Но они ещё в самом начале договорились: если в случае провала кому-то из них удастся уйти, спастись, избежать ареста, то так тому и быть. Ведь кто-то должен остаться в живых и рассказать обо всём.