– Хорошо, герр Вольф, я согласна. Я поеду в гестапо, но там я расскажу, что у вас жена сумасшедшая, что она по полгода тайно лечится в клинике под чужим именем и вымышленным диагнозом, потом два-три месяца находится у вас дома под замком, а затем снова попадает в клинику. Да, вы не выполнили указания нашего любимого фюрера – очистить страну от душевнобольных. Вы обманули фюрера, обманули страну, обманули партию, обманули своё начальство в абвере, обманули весь немецкий народ, который очищается от скверны. Конечно же, вашу жену сразу же утилизируют, пустят в расход, а вас с позором погонят со службы. Это в лучшем случае. А в худшем – устроят вам автокатастрофу и с почестями похоронят. А ведь у вас есть сын, которому надо делать карьеру, у которого впереди открываются блестящие перспективы. Конечно же, перед ним сразу же закроются все двери. Он же сын сумасшедшей! Мало того, ваша жена ещё и еврейка. Потому вы так старательно её прятали от общества. Значит, в жилах вашего сына течёт иудейская кровь! И этот человек работает в абвере! Вы не только сохранили жизнь сумасшедшей, к тому же еврейке, но вы ещё продвинули своего сына-еврея на секретную службу! Это совсем никуда не годится. Ваш Уве – сын сумасшедшей и сын еврейки. Двойной дефект. Такие дефекты лечат газовыми камерами и печами. Так что сжигать будут не меня одну, а вместе с вашим сыном.
Вольф не ожидал от неё таких разоблачений. Она сделала паузу, дав возможность ему прийти в себя.
– Ну, вы ещё не передумали вызывать гестапо? – с улыбкой поинтересовалась она.
– Да я же тебя прямо здесь удавлю сейчас, – захрипел он.
– Зря, – парировала она. – Ваш брат очень расстроится. И Альберт никогда вам этого не простит. А о ваших семейных проблемах в случае моей неожиданной смерти всё равно сообщат куда следует – есть такие люди. У нас всё предусмотрено.
Вольф уже понимал, что проиграл. Он не мог поставить под удар своего единственного сына.
– Кому интересны наши семейные дела? – обескураженно заговорил он. Он говорил так, что Элеоноре даже стало жаль его. – Да, я люблю свою жену, какая бы она не была, что бы с ней не происходило, и менять её не собираюсь. Она просто больной человек. Никого не должно интересовать, что происходит в моей постели. А мой сын честно служит Рейху и фюреру, а какая кровь течёт в его жилах, не имеет значения.
«Да, когда других расстреливаете, то не думаете, что их тоже кто-то любит, что кому-то эти люди тоже дороги. А для себя другие законы придумываете, своих не даёте на растерзание, для своих находите оправдание», – подумала она, но не стала говорить это вслух, потому что здесь и сейчас это было неуместно.
Вольф показал папку, которую только что забрал из её рук.
– Хорошо, будем считать, что я ничего не видел. И ты ничего не знаешь. Я буду молчать о тебе, а ты ничего не говори обо мне и моей семье. Договорились?
Элеонора кивнула.
Лишь когда звуки мотора его автомобиля затихли вдали, она обессиленно упала на кровать, потому что трясущиеся ноги уже не держали её. И только теперь она почувствовала, что дрожит всем телом.
Роскошный «Опель-капитан» остановился перед воротами концлагеря Дора. Оттуда вышла изящная молодая особа. Она прошла к начальнику лагеря.
– Элеонора фон Лаубе, – протянула она ему руку для знакомства.
– Пожалуйста, – он показал рукой на стул. – Чем обязан вашему визиту?
– Видите ли, мне нужны работники в хозяйство. Работы у нас много, настоящей, тяжёлой мужской работы. Я уже брала людей в других лагерях, но там они замученные совсем, откармливать их надо долго, уж не дождёшься, чтобы они хорошо работали. А тут у вас, я слышала, хорошие работники есть, крепкие мужчины, толковые, нам в хозяйстве как раз такие нужны.
– Видите ли фрау фон Лаубе, у нас есть такие работники, но они… как бы это сказать… нельзя нам их давать.
– Почему? – искренне удивилась Элеонора.
– Понимаете ли, у нас такое производство… У нас государственной важности заказ и мы не имеем права раздавать людей.
– Ох, как жалко! – расстроилась она. – А я так надеялась сегодня же решить все наши проблемы…
– Не переживайте, – успокоил её начальник лагеря, – не так уж хороши наши работники. Не знаю, кто вам там что наговорил, но они же не арийцы, они у нас тупые, ленивые и гнусные – не выполняют дневную норму, ломают агрегаты, саботируют работу. Не хотят трудиться.
– Что вы говорите! – воскликнула Элеонора. – Неужели и здесь такие же, как везде?
– Да, да, именно так, – согласился начальник лагеря. – Все, кто не арийцы, вот такие. Так что можете в любом другом лагере набирать людей – результат будет одинаков.
С видимым сожалением она распрощалась и уехала.
А в Москву в тот же день полетела шифровка. В ней было всё, что Элеонора смогла узнать и увидеть, побывав в лагере: о подземном производстве в прорубленных в скалах тоннелях, где работало 30 тысяч человек, о том, что узники саботируют производство нового германского оружия и ценой своей жизни спасают жизни жителей Парижа и Лондона[30].