– Сколько он ещё протянет? Кажется, это неразрывные понятия – Гитлер и война: не будет Гитлера, не будет и войны. Когда же, наконец, это всё закончится? Идёт 44-й год, три года войны для нашей страны…
– Думаю, он ещё протянет какое-то время. Вся медицина работает на него.
Они вернулись к остальным. Когда разносили шампанское, они взяли себе по бокалу. И тут объявили, что прибыл фюрер.
– Неужели? – удивилась Ольга. – Он давно не бывал на светских мероприятиях.
Гитлер приехал с Евой Браун. Элеонора поразилась происшедшим с ним переменам. Он очень постарел, у него заметно тряслись руки, он уже не мог этого скрыть. Публика подобострастно встречала своего фюрера, а он равнодушно прошёл мимо них всех, ни на кого даже не глянув. Элеонора чувствовала, что он мельком посмотрел на неё, но, кажется, не узнал. Это хорошо, подумалось ей, хоть сегодня не заставят её играть для Гитлера.
Им – фюреру и его спутнице Еве Браун – тоже поднесли шампанское. Они взяли бокалы и тут ещё более явственно стало видно, какой тремор у Гитлера – шампанское в его бокале едва ли не расплёскивалось. Но когда он начал говорить, то моментально преобразился. Исчезло дрожание рук и неуверенность в движениях. Его глаза горели, стан выпрямился, сам он словно помолодел. Это вновь был пламенный трибун, который своими зажигательными речами вёл массы вперёд. Именно таким Элеонора видела его прежде в военной хронике. Словесами он мог вести за собой людей, которые верили ему и готовы были отдать жизнь за своего фюрера.
Смысл его речи можно кратко передать такими словами: мы самые лучшие и всё равно Германия победит. Все бурно стали ему хлопать и со всех сторон послышались одобрительные восклицания.
– Так выпьем же за победу! За нашу победу! – завершил свою речь Адольф Гитлер.
Ольга и Элеонора посмотрели друг на друга и тоже произнесли:
– За победу! За нашу победу!
И только они вдвоём знали, за чью победу они пьют.
У Элеоноры на душе кошки скребли. Было нехорошо и никуда от этого деться нельзя было. Ей надоело быть тут, в стане врагов, говорить на чужом языке, хотелось домой, к своим, чтобы её поддержали, подбодрили…
К тому же, приезжал Альберт. Его отпустили всего на неделю. Они были вдвоём целых семь дней. Она была примерной женой. Как и обещала, готовила ему печень по-берлински с яблоками, запекала индейку, свинину и гуся с тушёной капустой, подавала ему колбаски и пумперникели. Элеонора понимала, что, возможно, они видятся в последний раз: война закончится и она уедет домой. Если раньше такие мысли смущали её – можно ли предавать любовь? – то теперь она чувствовала, что что-то между ними сломалось. Год разлуки сказался. Уже не было той близости, какая была там, на советской земле, когда они были вместе всегда. И у Элеоноры вроде бы должно полегчать на душе – она уже может не чувствовать себя предательницей, может не винить себя в том, что предаст свою любовь – любовь уходит сама. Но именно от этого становилось всё больнее и больнее. Жаль было уходящую любовь. Она не ушла совсем, она ещё была, ещё болела, но уже было ясно, что того, что было, уже не будет.
От хандры, от плохого настроения, от любой напасти есть одно целебное средство – делать хорошие дела, от которых поднимается настроение и начинаешь уважать себя и гордиться собой. Потому что ты кому-то помог, а кроме тебя этого никто бы не сделал.
Она вызвала водителя Курта и приказала ему готовить автомобиль. Они поехали в концлагерь.
Отто Шнайдер, начальник лагеря, уже знал эту машину. Даже не глядя на номера «Опель-капитана», он безошибочно угадал, что прибыла Элеонора фон Лаубе. Другие сотрудники лагеря тоже не сводили глаз с гостьи. Её безупречный вкус и умение одеваться всегда привлекали мужские взгляды. Изящная шляпка с маленькой сеточкой, длинный пиджак, подчёркивающий линию талии, обтягивающая длинная юбка, парижские чулки, высокие каблуки. И чёрные перчатки на руках. Офицеры и солдатня, соскучившиеся по женскому обществу, открыто пялились на неё, думая про себя, как счастлив тот, кому принадлежит эта женщина.
– Добрый день, фрау фон Лаубе! Вы, как всегда, за товаром?
– Как вы догадливы, Шнайдер! Мне нужны работники в хозяйство. Я возьму четырёх человек. Только я хочу сама выбрать. Мне, как всегда, из Советского Союза.
– Пожалуйста, как вам будет угодно. Только будьте так любезны, зайдите ко мне в кабинет, выпьем по чашечке кофе, пока подготовят товар, выстроят это быдло на плацу.