Они переходили через линию фронта, сквозь нескончаемую стрельбу, канонаду орудий, разрывавшиеся под ногами снаряды, под ночным небом, ярко освещённым вспышками выстрелов и взрывов, становясь при этом яркими мишенями на белом снегу. Было очень страшно. Особенно, когда по чёрному ночному небу растекались фейерверки, выпущенные работающей артиллерией. Тогда становилось светло, как днём, а они чувствовали себя совершенно беззащитными, потому что их могли видеть все – и враги и свои.
Им надолго приходилось вжиматься в землю, лежать на холодном снегу, когда над головами свистели пули. Артобстрел был перекрёстным и обидно было бы умереть от своей же пули.
– Вот ещё не хватало нам, чтобы после всего пережитого нас здесь убило совсем рядом с нашими, – сказала одна из них.
– Хоть почувствуем, что такое война, – ответила вторая. – Это не с немцами в клубе время проводить.
В перерывах между обстрелами, когда они могли быстро передвигаться в сторону советских войск, они слышали в тишине голос, который на немецком языке обращался к немецким воинам. Неведомый диктор рассказывал солдатам и офицерам о положении дел на фронтах, о массовом наступлении советских войск, отходе немецких, о провальной политике Гитлера, и призывал их сложить оружие.
– Похоже, это женский голос.
– Да, точно, женский.
Когда они сумели наконец попасть на территорию, занимаемую советскими войсками, их тут же взяли в оборот.
– Стой! Кто такие? – красноармейцы стояли с автоматами, направленными на них.
– Мы это… мы сбежали оттуда… – девушки не знали, можно ли говорить пусть и советским воинам, но всё же первым встречным о том, какую миссию они выполняли. – Мы хотим к советскому командованию.
– Вань, отведи их к командиру, – небрежно сказал один из них.
Тот, который Ваня, махнул стволом автомата, показывая, в какую сторону идти. Они пошли все вместе и вскоре оказались в блиндаже. Там было тепло, в печи мирно потрескивали поленья, и пахло чем-то съедобным. После сумасшедшей ночи, когда они переходили линию фронта замёрзшие и перепуганные, им, измученным тяжёлым переходом, показалось здесь нереально уютно и хотелось остаться здесь навсегда.
– Товарищ полковник, разрешите обратиться? Вот, доставил вам пойманных девушек, говорят, с той стороны пришли.
– Вольно, свободен, – ответил полковник, отставив в сторону чай в стакане с красивым подстаканником. Потом обратился к девушкам: – Кто такие? Как оказались здесь, в зоне боевых действий?
– Меня зовут Инга Скворцова.
– А меня – Александра Томилина.
– Мы выполняли задание на территории врага, а теперь вернулись к своим.
– Ваши документы, – попросил предъявить полковник.
– Нет у нас документов, – стушевались они, – мы перед тем, идти через линию фронта, уничтожили их.
Они не хотели так сразу говорить, что документы у них были лишь немецкие – фолькслисты с немецкими именами и фамилиями, свидетельствующие о том, что они фольксдойче. С такими документами здесь их могли бы сразу пустить в расход.
– Документов у вас нет? А кто же может удостоверить ваши личности? Придётся вами заниматься СМЕРШу.
И вдруг сзади раздался глуховатый женский голос:
– Я могу удостоверить их личности.
Все оглянулись. В дверях, прислонившись к притолоке, стояла уставшая девушка в ватнике.
– Это мои однокурсницы из Горьковского иняза, – сказала она, – мы вместе учились.
Приглядевшись, Инга и Александра тоже узнали её.
– Ангелина! Ты? Это же наш комсорг группы, – наперебой стали говорить они.
Ангелина Захарова тем временем вошла в блиндаж, усталым движением скинула с себя ватник и села за стол.
– Чайку мне принесите, – попросила она, – и девчонкам моим тоже. И покормить их надо, они, наверное, голодны.
Всем принесли солдатской каши и горячий чай.
– Я вскоре после вас ушла на фронт, – стала говорить Ангелина, – сразу попала в Сталинград. Занимаюсь агитацией и пропагандой для противника. На передовой через мощный усилитель рассказываю им о положении дел на фронтах, призываю сдаться. Потому что их всё равно убьют, а Германия всё равно проиграет. Пишу тексты листовок, их потом разбрасывают над их позициями. Это имеет результат – фрицы сдаются добровольно, не хотят быть пушечным мясом для Гитлера. На допросах говорят, что не поддерживают его политику, хотят сидеть дома со своими фрау и киндерами, а фюрер пусть сам воюет, если ему так хочется.
– Мы, когда пробирались сюда, слышали тебя. Только не знали, что это ты, – сказала Инга.
– Да, это была я. Устала и замёрзла, холодно там стоять на ветру, ещё и говорить непрерывно на чужом языке. А вы-то как? Куда вас направили? Или об этом нельзя рассказывать?
– Мы вели подпольную работу, получали разведданные и передавали их партизанам и в Центр, – осторожно стала рассказывать Саша. Пожалуй, говорить сейчас о том, что они были завсегдатаями немецких ресторанов и клубов и везде появлялись в компании немецких офицеров, не стоит – чревато последствиями. Здесь могут этого не понять.
– А давайте-ка за встречу примем наркомовские сто грамм, – сказала Ангелина.